Слава Пацев признается, что проекты омского творческого объединения «Никаких оправданий» часто вызывают у него зрительскую растерянность ― потому что бывает сложно понять, где заканчивается тусовка и начинается искусство. Чтобы разобраться в этом, он поговорил с участниками ныне уже междугородней арт-группы ― Мария Александрова и Мария Рыбка остаются в Омске, а Юрий Кузьменко перебрался в Москву ― и выяснил, как можно не терять детских эмоций в повседневной рутине, открыть галерею в комнате отдыха электрика и довеселиться до демонстрации работ в Третьяковской галерее. А фотограф Евгений Софийчук сходил с Мариями покататься на лыжах; штатного москвича Юрия сами участницы, сохраняя дух своих свободолюбивых художественных проектов, добавили к фотосессии методом коллажа.
Пранк, который зашел слишком далеко
Как образовалось ваше творческое объединение?
Мария Александрова: На момент создания группы мы уже долгое время были знакомы и дружили. Изначально Мария и Юрий занимались в фотошколе «Событие», а я познакомилась со всеми, когда участвовала в омском паблик-арт фестивале, и позже устроилась работать в эту фотошколу.
Мария Рыбка: Ну да, плюс ещё в фотошколе мы начали пробовать делать инсталляции и перформансы с Юрой. Примерно тогда же у нас появилось творческое объединение «Наденька».
Какое искусство тогда увлекало вас?
Мария Рыбка: Меня поразила художественная группа «Фабрика найденных одежд» (женская художественная группа из Санкт-Петербурга, появившаяся в 1995 г. — прим. ред.). Еще мы с Юрой всегда любили Марину Абрамович, мечтали поехать к ней в школу.
Юрий Кузьменко: Я был далек от искусства до момента прихода в фотошколу. Там у нас была история искусств, Василий Мельниченко (фотограф, куратор, художник, создатель фотошколы «Событие» — прим. ред.) нам показывал сначала послевоенных фотографов, затем художников. Постепенно мы начали узнавать что-то более-менее актуальное и современное, например, группу «Война» (акционистская арт-группа, появившаяся в России в конце нулевых — прим. ред.), которая бушевала на тот момент.
Ну, и подтвержу слова Марии, мне нравилась Марина Абрамович, причем я не понимаю вообще, на каком основании, чем она меня так привлекала. Наверное, своей смелостью, харизмой, и тем, что она очень яркий персонаж. Еще свободой мысли, тем, как она воспринимает отношения, свое тело и искусство. А в фотографии мне до сих пор нравится Нан Голдин (фотохудожница из Нью-Йорка — прим.ред.).
Мария Александрова: При обучении в Школе Вовлеченного Искусства группы «Что делать?» мне очень понравился художник Томас Хиршхорн. Он, с одной стороны, работает с политическими темами, с другой, использует всякий трэш, коробки, мусор. Мне кажется, что в «Никаких оправданий» мы в том числе используем похожие методы.
Мы сняли видео, где мы с ног до головы купаемся в жирном, дешевом майонезе, это было наше промо.
Расскажите подробнее о выставке: когда это происходило?
Мария Рыбка: Это был 2020 год. Мы решили обыграть тему масленицы — за выходные смонтировали выставку, постоянно что-то добавляли: блины, застолье, танцы. Мы сняли видео, где мы с ног до головы купаемся в жирном, дешевом майонезе, это было наше промо. У нас не было никакого названия, мы открывались как трио, и тогда пришло довольно много людей.
Все это безумие прошло, а потом мы у Катрин Ненашевой (российская художница, акционистка — прим.ред.) увидели, что она собирает панк-активистские видео из регионов. Мы отправили видео, где мы купаемся в майонезе, и Катрина ответила Юре: «Я все понимаю, но почему вы считаете, что это вообще активизм?». Юра прислал это в наш чат, и Маша Александрова сказала: «Ответь ей что-нибудь, но только никаких оправданий!»
И мы решили, что это будет нашим названием. Нам не хотелось делать ничего серьезного, мы не строили никаких карьерных планов, не думали, что это какая-то серьезная история — это пранк, который зашел слишком далеко.
Когда появились «Никаких оправданий», группа «Наденька» уже перестала существовать?
Мария Александрова: «Наденька» просуществовала до 2022 года. Был момент, когда параллельно существовали сразу два объединения.
Как я понимаю, Юра туда не входил?
Юрий Кузьменко: Я не любил «Наденьку»; мне казалось, что они высасывают из пальца какие-то работы. Это было интересно и смело, но искусство «Наденьки» я не понимал, даже подтрунивал над ними, высказывая какие-то абсолютно неполиткорректные, женоненавистнические постулаты, за что собирал хейт от них. Наверное, давала знать о себе зависть; ведь они были заметны, участвовали в Триеннале Российского Современного Искусства музея Garage.
Ты не понимал их идеологически?
Юрий Кузьменко: Именно так: я просто не принимал феминизм и от этого не принимал их искусство. Мне было непонятно. Вот они говорят, что страдают женщины. Ну и что? Все страдают! Потом, уже занимаясь самообразованием и читая про других художниц, которые занимались темой феминизма в 70-80-х годах прошлого века, мне стало понятно, что я был не прав. Это просто была ограниченность моего ума.
Трип в хозяйственном магазине
Мне кажется, что не мы выбирали язык, а язык выбрал нас. В нем практически нет ограничений, разве что ограничения нашего бюджета.
Давайте теперь перейдем к ограниченности моего ума. Когда я беседовал с Колей Немамонтом, он сказал, что ему нравится все непонятное, и что ваша группа как раз про это. Если честно, я вообще не понимаю, что вы делаете, поэтому давайте разберемся. Когда вы решили организовывать свой творческий движ, то почему был выбран именно такой язык и такая форма?
Мария Александрова: Когда мы делали первую «Масленицу», мне кажется, мы сами не особо понимали, о чем это. Там много смыслов: провинциальность, даже глобальное потепление, чего там только не было, и все это в каком-то котле. Мне кажется, мы с Марией устали от идеологически выверенного искусства и разработанного языка. В «Наденьке» как раз был разработан четкий язык, темы, все было достаточно логично и понятно. Здесь мы не стремились ни к чему такому, сразу понимали, что готовы делать какой-то трэш. У нас не было к себе такого настроя, что мы будем делать качественное, крутое искусство. Скорее, мы будем делать вообще все, что захотим. И это и есть — никаких оправданий. Все идет без правил.
Мария Рыбка: По итогу свой язык у нас все-таки сформировался, просто он очень пластичный. Мы то делали больше каких-то ситуативных практик, вообще совершенно нематериальных, то нам, наоборот, хотелось делать объекты. В последней резиденции в Самаре было много огромных объектов, инсталляций.
Наш меценат Евгений Бойченко придумал очень хорошую фразу «трип в хозяйственном магазине». Долго это был один из наших главных методов. Мы иногда сами не до конца понимали, что мы хотим сделать: приезжали в хозяйственный магазин, скупали там все, что нам нравилось, а потом из этого миксовали. Юрий всегда, кстати, очень ругается, когда что-то не пригождается из покупок в хозяйственном магазине (смеется).
Юрий Кузьменко: Подтверждаю вышесказанное. Но мне кажется, что за почти шесть лет мы эволюционировали и продолжаем это делать. А еще мне кажется, что не мы выбирали язык, а язык выбрал нас. В нем практически нет ограничений, разве что ограничения нашего бюджета. Мы почти всегда делаем на свои средства и не готовы тратить кучу денег на производство.
Мария Александрова: А ещё есть ограниченность навыков (смеется).
Юрий Кузьменко: Это безусловно! Я никогда не забуду, как Маши прикручивали шуруповертом картон к дереву, используя саморезы. Представляешь, картон к дереву на саморезы! (все смеются)
Добавлю еще, что важную роль сыграл окружающий провинциальный пейзаж, и в том числе ЖЭК-арт. Начиналось же все с каких-то дрейфов и прогулок по окраинам. У нас привокзалка — один из любимых районов Омска. И мы вдохновлялись поделками местных жителей — клумбами из ткани, которая замочена в цементе и принимает форму ангела из бетона, райскими садами из тазиков. Мы внедряли это в свои практики, эту искренность и витальность.
Продолжу делиться своим непониманием. Помню, что вы организовывали прогулки, для которых записывали аудиодорожки, предлагали людям пройтись в том или ином районе под ваше аудиосопровождение. Объясните, в чем здесь творчество и искусство? Или, например, вы делали какие-то встречи и застолья ― когда это переходит из плоскости посиделок в плоскость искусства? Как вы это разграничиваете? Я совершенно искренне не понимаю.
Мария Александрова: В искусстве есть направления ситуативного искусства и комьюнити-арта, но когда мы начинали, то сами не знали об этом, нащупывали как-то интуитивно. Сейчас, глубоко изучив все это, мы уже понимаем, что мы вполне встроены в эти направления, когда смысл искусства рождается в некоем новом опыте для людей. Одна из наших линий: создание необычной ситуации, с которой люди не могут встретиться в повседневности. Еще для нас важна визуальная составляющая. Если мы делаем прогулки или инсталляцию, то это все в близком нам визуальном языке.
Мария Рыбка: Давай попробую разложить еще детальнее на примере прогулок. Это конструирование непривычной ситуации для людей. То есть все идут с незнакомыми людьми, из незнакомых районов. Плюс все аудио, которые сопровождают людей — это же наш готовый продукт, который мы собираем из разных звуков, что-то специально подбираем или записываем сами. В этом есть своя динамика и история. Мы подбираем район, придумываем все детали, впечатления, которые должен получить зритель. Все в комплексе по сути уже отличается от обычной прогулки с друзьями.
Безусловно, мы сами периодически задаемся этими дискуссионными вопросами. Когда ты художник, который показывает картину на холсте, здесь нет никаких вопросов. Есть тонкая грань, которая отделяет праздник или прогулку от художественного произведения, и это очень интересно исследовать.
Юрий Кузьменко: Все просто: мы говорим, что это искусство — значит, это искусство! Надо ориентироваться на наше восприятие того, что мы делаем. Если человек как участник или как зритель так не считает — это его право, но мы заявляем, что это искусство! Второй момент: это признано институциями. Поэтому тут не может быть каких-то споров, как по мне.
Мария Рыбка: У нас есть любимая история про институции и наше искусство. Недавно в Омске проводили арт-маркет, на который нас не позвали, но мы сами дали свой мерч. Там такая всратая кружка с булками, поверх которых прифотошоплены наши лица. Когда начался аукцион и начали разыгрывать наш лот, Маша сказала: «Мы правда выставлялись в Третьяковской галерее».
Ребята, если что, я задаю эти вопросы без какой-то критики или обесценивания, а то мне показалось, что Юру это задело.
Юрий Кузьменко: Я не воспринимаю ничего как критику, но если чувствую критику, то тогда всем не сдобровать! (смеется).
Есть тонкая грань, которая отделяет праздник или прогулку от художественного произведения, и это очень интересно исследовать.
Параллельная жизнь и раздвоение личности
Хорошо, тут напрашивается вопрос о вашем персональном понимании искусства. Расскажите, как вы это для себя определяете, и что для вас искусство?
Мария Александрова: Для меня это территория необычного опыта. Я могу сравнивать это только с детскими переживаниями. В детстве всегда есть какая-то пристальная внимательность, интимность — когда вещи по-другому с тобой говорят, ты очень живо воспринимаешь мир. И вот для меня искусство — это способ сохранить особенное восприятие мира.
Мария Рыбка: Для меня это способ жить параллельную жизнь, переходить в другой регистр. Особенно это чувствуется, когда мы уезжаем и погружаемся всецело. Мозг начинает работать совершенно иначе, какой-то другой угол зрения. Это очень любопытно! Ещё это способ отразить свое восприятие внешнего мира, переработав через визуальные образ. Это конструирование своих маленьких миров и впечатлений.
Юрий Кузьменко: Для меня искусство — это что-то на чувственном уровне. Это то, что на меня воздействует без чтения синопсиса или аннотации. Недавно был на выставке Виктора Мизиано на Винзаводе, и мне она показалась слабой, потому что я не читал аннотации, мне не нравится это делать, а, возможно, стоило бы. Наверное, это некий микс между чувственным восприятием и рациональным. Когда рацио включается, это может дать дополнительный эффект для чувств, заставить посмотреть на что-то под другим углом.
Мария Александрова: Пока ребята отвечали, я продолжала размышлять об этом, и еще одно из определений искусства для меня — это способ коммуникации с внешним миром. Будь то коммуникация между художником и зрителем или художником и художником. Это всегда необычный способ коммуникации, которого у тебя нет на работе или в какой-то обыденной жизни.
Для каждого из вас это бегство от реальности? Как внутри эта деятельность сочетается с обыденной жизнью и работой? Это целостное восприятие или, грубо говоря, это два разных человека?
Мария Рыбка: Мне кажется, что у меня такая работа, в которой, слава богу, я могу быть собой. У меня был период в жизни, когда я работала в месте, где мне не хотелось, чтобы кто-то знал, чем я еще занимаюсь, я максимально скрывала эту часть жизни. Мне очень не нравилась такая двуличная история.
Сейчас у меня нет необходимости скрывать, что я занимаюсь искусством, но это все равно возможность прожить еще более свободный опыт. Плюс искусство — это иные связи. Не знаю, чувствуется ли это в других сообществах, например, в спортивных, но здесь ты ощущаешь огромную сеть людей искусства. Ты приезжаешь в какой-то город, там уже куча знакомых художников, и все друг с другом открыты, очень легко идут на контакт, быстро начинают дружить.
Мария Александрова: Несколько лет назад, когда у меня появился маленький ребенок, было очень сложно совмещать эти роли. Ты всегда выбираешь в пользу семьи и заботы, а не в пользу искусства. Чем ребенок становится старше, тем проще с этим.
Занятие искусством — для меня лакомая штука, время для которой нужно понемногу выкраивать из других важных сфер жизни.
У тебя это все смешивается и расплывается?
Мария Александрова: Нет, это выбор между разными сферами жизни. Мне казалось, что искусство это где-то там, далеко. Сейчас уже есть время пойти в мастерскую и работать с керамикой, или уехать в резиденцию далеко от Омска. Занятие искусством — для меня лакомая штука, время для которой нужно понемногу выкраивать из других важных сфер жизни. И это для меня важно. Я не могу сказать, что для меня не важна семья, просто искусство — это такая заветная калитка, в которую пробраться сложнее.
Юра?
Юрий Кузьменко: Моя работа никак не связана с искусством и даже не связана с творчеством. Я работаю менеджером, у меня все достаточно жестко и регламентировано. Поэтому искусство — это не бегство, а скорее переключение работы мозга в другой режим, не более того. Мозг мало того, что начинает по-другому думать, там еще будто меньше становится рационального. Хотя я стараюсь все-таки не отключать мозги настолько, чтобы прикручивать картон к дереву шуруповертом.
Мария Рыбка: Какой хам! Господи! (смеется)
Юрий Кузьменко: Ну, это просто в голову пришло. Еще вы сказали про коммуникацию, и тут я бы выделил коммуникацию со зрителем. Зритель разный, совершенно по-разному воспринимает наше искусство. Такое общение далеко от обыденной жизни. Вот формат «художник выходного дня» или «художник отпускных дней» — это только частично про меня. Я не могу сказать, что каждый день размышляю об искусстве или каком-то проекте, но это все же бывает. И это иной образ мысли. Режим художника всегда где-то рядом у меня в голове. Поэтому это не бегство от обыденной жизни, а раздвоение личности или шизофрения.
В одном подкасте Маша Рыбка и Юра говорили о том, что Маша Александрова часто является таким движком, который запускает деятельность. Расскажите, вам иногда нужно заставлять себя что-то делать? С чего начинаются ваши действия?
Мария Александрова: Думаю, это ребята решили меня так уважить, потому что меня не было на этом подкасте. На самом деле у всех членов группы высокая активность. В той или иной мере каждый становится инициатором. Кто-то может скинуть опен-колл или предложить созвониться. Бывает такое, что Юра сам может отправить заявку. Однажды мы с Машей сидели в баре и заполняли заявку в последние 20 минут приема, и она прошла (смеется). Многое происходит при дружеском общении и личном взаимодействии на прогулках или совместных посиделках.
Юрий Кузьменко: Я недавно рассказывал знакомым художникам, что у нас есть общий чат группы, где постоянно происходит общение. Просто делимся бытовыми вещами, переживаниями, мемами. Раньше мы все жили в одном городе, и личные встречи были нашим основным топливом, сейчас справляемся в чатах.
Если пригласили — сами виноваты!
В начале разговора кто-то из вас сказал, что на старте деятельности группы это не было карьерой. Сейчас это воспринимается как карьера? И какие у вас амбиции?
Мария Рыбка: Отвечает Юра!
Юрий Кузьменко: У нас много амбиций. Настолько, что иногда вращаются глаза, когда мы заполняем заявку или опен-колл. Нам нужно еще побывать в двух главных институциях, в которых мы еще не были: это Garage и «ГЭС-2». Я думаю, что в ближайшие пару лет это так или иначе случится. Далее, я думаю, что в зависимости от контекста и наших возможностей, мы будем распространять наше влияние и наше искусство уже за рубеж. Начнем, наверное, с СНГ, потому что они близки, и часто там бывают очень классные опен-коллы для художников. Но пока, наверное, это все в планах.
Если быть честным, я не знаю. Карьера предполагает, что у тебя есть какой-то послужной список и коммерческий успех за столько-то лет. Для нас, наверное, это в первую очередь послужной список, потому что это не приносит какого-то дохода, скорее это расходы.
Мария Александрова: Мне тоже кажется, что мы не занимаемся коммерческим искусством. Понятно, что там оплачиваются проезды и так далее, но мы часто в поездках тратим больше, чем сумма гонорара. Поэтому да, карьерой это сложно назвать. Мне кажется, карьера — это что-то очень капиталистическое, закабаляющее. Изначально, когда мы создавали группу, нам не хотелось следовать даже какой-то логике и рамкам искусства. То есть мы в принципе на тот момент знали, что нужно делать для художественной карьеры, но делали то, что идет вразрез. И скорее это действительно практика, которая,прежде всего приносит удовольствие и интерес — это главное. А уже потом это все складывается в плане внешнего влияния.
Но есть такая штука, что если ты делаешь что-то с драйвом, то другие это чувствуют, и мне кажется, что действительно так это и работает. Наши заявки обладают какой-то магией. В проектах часто есть что-то такое очень искреннее, и люди это чувствуют. Я так думаю.
Мария Рыбка: Мы делаем такое искусство, для осуществления которого нужно нас привезти, в некоторых проектах нужно много реквизита, и это далеко не всегда возможно. У нас иногда бывали вспышки идеи сделать что-то, что можно выставлять и продавать. По итогу побеждает энергия и задор, а не продуманная выгода.
Нам не хотелось следовать какой-то логике и рамкам искусства. Мы в принципе знали, что нужно делать для художественной карьеры, но делали то, что идет вразрез.
Все равно я немного не понимаю, какие ачивки вам нужны от художественной карьеры? Если это не деньги и не слава, что вам нужно кроме веселья?
Юрий Кузьменко: В основном это все и нужно для веселья. Вот я даже думаю: вот нас позовут в «ГЭС-2», и мы будем делать просто какую-то огромную штуку, это же безумно смешно!
Мария Рыбка: У меня до сих пор иногда чувство нереальности, когда я вижу серьезную институцию с классными художниками, и там среди авторов есть строчка «Никаких оправданий». Это смешно и немного пугает... Не включай эту фразу в интервью.
Юрий Кузьменко: Наоборот, надо! Мы знаем себе цену! Я считаю, если пригласили — сами виноваты! У меня нет жалости к тем, кто нас приглашает. И я лично не хочу быть понятен до конца никакой институции. Блин, вы видели то, что мы делаем, поэтому работайте с этим!
Это не просто ачивки; нам интересно поработать с институциями, потому что мы видели результаты их работы с другими художниками. Это нас вдохновляет. Также это вполне здоровое чувство зависти — когда ты видишь, что другие художники работают с этими институциями, и у них действительно получается классный результат. Мы уверены, что мы сделаем не хуже, даже лучше. Такая легкая конкуренция подстегивает.
Как вы и сказали, ваше творчество сложно монетизировать, и любопытно узнать следующую мысль именно у вас. Как вы думаете, когда человек занимается только искусством и на этом строит свой заработок — это влияет на свободу творчества и самовыражения?
Мария Александрова: Мне кажется, да. И это отчасти наше преимущество. Внутри коллектива я понимаю, что мы некоммерческие художники, но еще я веду индивидуальную практику и работаю с керамикой. И вот в индивидуальной практике я реально часто думаю, из чего мне сделать, как это потом будет существовать, как это можно будет продать. Это не ведущая мысль, но она присутствует. А внутри группы такого вообще нет, и это дает огромную свободу.
Мария Рыбка: Я пришла к мысли, что мы похожи на цирк-шапито. Мы приезжаем с чемоданом всего, достаем и показываем это, а затем убираем обратно. Цирк уехал и все. Мы будто не живем этим до конца, и это в какой-то степени ограничивает. Периодически я думаю о том, как бы развивалась наша творческая практика, если бы я посвящала этому все свое время. Возможно, были бы другие результаты, но не факт. Ты живешь ту жизнь, которая у тебя есть, и она дает и свободу, и ограничения. Свобода — это наш язык, а ограничение — время. Чтобы посещать резиденции, ты тратишь свой отпуск, и иногда хочется строить жизнь по разным балансам свободы и ограничений.
Юрий Кузьменко: Я хочу добавить, что не совсем согласен с формулировкой, что якобы другие художники, чьи заработки зависят полностью от их искусства, могут подстраиваться под что-либо. Ну нет! Все художники, которых я знаю, зарабатывают действительно искусством, но ни разу я в них не почувствовал, что они подстраиваются под рынок, зрителя и так далее. Они, наоборот, ценны и успешны как раз потому, что делают свое, гнут свою линию. Для этого им потребовалось много лет, не пять даже, а больше.
Поэтому спекуляции на тему «темок», типа, вот это актуально, а вот это нет, наверное, могут быть уместны в контексте резиденций, когда институция задает повестку, и ты можешь как-то пересобрать свое портфолио или заявить, что тоже работаешь с этой темой. Если мыслить в рамках продаж, то все-таки индивидуальность ценнее. Но это моя точка зрения.
Третьяковка, Лувр, Водопад
Давайте перейдем к вашей галерее. Как появилась галерея «ООО Водопад» (проект, который участники арт-группы делают вместе с Катей Лапицкой— прим.ред)?
Мария Александрова: Это наша мечта! Она была у нас уже давно и не отпускала нас. Нам самим не хватало выставочных пространств и художественной деятельности в Омске. Мы постоянно просматривали Авито в поисках подходящего помещения. Однажды пришли в гости в мастерскую к ребятам из объединения «Крепкий палец», и они подсказали, что рядом есть помещение. Это бывшая комната отдыха электрика с зелеными стенами. Нам очень понравилось!
Было много опасений, думали, что это будет очень трудозатратно и энергоемко. Сейчас галерее уже третий год. Нам удалось найти такой формат с большим доверием и самостоятельностью художника, это позволяет не выгорать нам в этой деятельности.
У вас есть отбор художников? Есть то, что вы не хотели бы выставлять у себя в галерее?
Мария Александрова: Когда была галерея «Левая нога» с отдельным зданием, у них была политика максимальной открытости. Мы все любим эту галерею и даже сами там выставлялись, но сразу понимали, что у нас так не будет.
В основном мы сами предлагаем нашим друзьям-художникам сделать выставку у нас. Особенно в первый год работы было так. Позже люди стали сами к нам обращаться — иногда мы соглашаемся предоставить пространство, иногда нет. Это зависит от материала. У нас есть небольшая рамка — мы решили, что мы выставляем современное искусство. Смотрим заявку, и, если нам это нравится, то сотрудничаем. Как правило, отбор держится на нашем личном опыте и чувствах, и почти всегда это единогласное решение.
Юрий Кузьменко: Как было у музея Garage: «Коррупция и любовь». Еще, рефлексируя по поводу выставок в «Водопаде», мы заметили, что это важно не только для нас, но и для художников. Это часто служит стимулом что-то сделать. Ты мог длительное время не выставляться, но вот у тебя есть площадка, и дальше ты начинаешь действовать. Сама выставка вынуждает тебя генерировать что-то и делать следующий шаг.
Мария Александрова: Хочу добавить, что, несмотря на коррупцию и любовь, у нас выставляются не только наши друзья. Я помню, как нам пришла заявка Олеси Федоровой — это очень классная художница, она сделала у нас персоналку, и сейчас она достаточно успешна в других городах.
Она из Омска?
Мария Александрова: Да. Отправила заявку, и мы очень впечатлились. Сильная художница, создает такие абстрактные полотна, делает скульптуры из пеленок. Еще мы стали плотно общаться с некоторыми художниками и художницами из союза (Омское региональное отделение Союза художников России — прим.ред.). Они соприкасаются с андеграундным искусством на протяжении жизни, и мы с радостью выставляли их у себя.
Какое развитие вы хотели бы для своей галереи?
Мария Рыбка: Например, наличие туалета (смеется). «Водопад» хорош в своей конфигурации, но конечно, там не потусуешься. Мы постоянно об этом говорим, периодически мониторим Авито, чтобы найти помещение больше. Весь вопрос упирается в финансы. Есть помещения, которые нам нравятся, но аренда там 30-40 тысяч. Мы не готовы скидываться на такую сумму. Пока мы просто мечтаем о спонсорах.
Юрий Кузьменко: Мы не сильно этим занимаемся, пусть сами нас найдут!
Давайте напоследок окончим пожеланиями самим себе. Чего бы вам хотелось?
Мария Рыбка: Чтобы у нас было много страсти и интереса! Не хочется, чтобы это угасало.
Мария Александрова: Неважно какая карьера, главное — чтобы нас перло от своего искусства, как сейчас. Сохранить драйв и веру в то, что мы делаем!
Юрий Кузьменко: Я пожелаю нам денег! Чтобы мы в кои-то веки начали получать хотя бы тысячу рублей. Чтобы наши работы не отправлялись сразу на помойку, а хранились в институциях. Пока это Третьяковка, дальше пусть будет Лувр. Хотя в Лувре наши работы могут украсть... Неважно, что это будет, просто пусть будет храниться и экспонироваться в будущем!
434
15 Января 2026