20 февраля в возрасте 39 лет скончался Николай Комягин, фронтмен группы Shortparis и выходец из Новокузнецка. Музыкальный критик и автор телеграм-канала Field of Pikes Петр Полещук вспоминает Комягина и строит теорию о том, как Shortparis переизобретали сибирский миф.
Все фотографии: https://vk.com/shortparis
С меня хватит Томи
«Петр, вам не кажется, что люди, никогда не жившие в Новокузнецке не имеют права называть его “Кузней”?». Этот вопрос Николай Комягин задал мне, когда мы ехали в 2019-м году по мосту через бухту Золотой рог на владивостокский фестиваль V-Rox, где Shortparis выступали хедлайнером. В тот момент я подумал, что это претенциозное утверждение ― возможно, потому, что я привык, что родной мне Владивосток все называют «Владик», с чем ни у кого нет никаких проблем. И потому что вопрос этот был задан впроброс, без всякого контекста.
Мне казалось, что Shortparis используют этот топоним, чтобы сохранять ауру регионального патриотизма, став при этом группой, которая на тот момент уже неразрывно ассоциировалась со столичной богемой. Я считал, что, перебравшись в Санкт-Петербург и сформировавшись окончательно уже там, Shortparis не могли сохранять за собой право на говорение о Новокузнецке как о месте прописки своей, так скажем, аутентичности. Это было одно из моих главных заблуждений.
В (поп-)культурной истории многих стран, как правило, есть минимум одна мифологизированная точка на карте. Очень часто это города, отдаленные от центра. В Великобритании это, например, Манчестер, родина пост-панка и эйсид-хауса; в качестве американского примера можно взять Сиэтл, колыбель гранжа. Покуда сохраняется миф о городе как о месте рождения уникальной локальной культуры, обладающей потенциалом перевернуть культуру столичную, или хотя бы бросить ей вызов, любой вышедший из такого места музыкант получает определенные очки внимания. Говоря грязноватым языком маркетинга, его проще продать: «О, да вы из Манчестера, все ясно!»
В России было несколько локальных сцен со своим климатом — Владивосток, воспетый «Мумий троллем», Екатеринбург со своим уральским саундом, от Nautilus Pompilius и «Агаты Кристи» до «Сансары» и «Курары». Но никакое другое место на территории страны размером с четверть земного шара не обладало и не обладает большим мифологическим зарядом, чем Сибирь. Например, именно здесь зародился проект под названием «Новый сибирский порядок». Как я уже писал в тексте о другом известном сибиряке, «Сложно представить другое место на карте России, где мог бы появиться музыкальный проект, который так очевидно педалирует свое место рождения и историю (подразумевается, то есть, что был и некий “старый сибирский порядок”)».
Сибирский миф родился в первую очередь стараниями фигур вроде Янки Дягилевой и Егора Летова и сцены сибирского панка. Эстетически — это странный, но работающий синтез идеологий хиппи и панков. Этически — сообщество, жившее по принципам DIY (do it yourself, сделай сам). Музыкально — широкий спектр возможных звучаний, от фолка до пост-панка, часто в готическом или минималистичном ключе. Философски — где-то воинственная манифестация, а где-то просто разрыв с центром страны и тем, что было принято называть «русским роком». Все это, разумеется, определенные обобщения; тем не менее, практически все группы, выходившие на широкую аудиторию после того, как этот миф сложился, в той или иной степени с ним соприкасались.
Группы эти могли быть разной степени таланта, но сибирский бэкграунд работал на всех одинаково. «Буерак» начинали с иронической поэтизации криминальных районных кадров и строили свое реноме как будто на ерничестве ранней «Инструкции по выживанию» и минималистичном пост-панке в стиле «Кино». Ploho объединили экзистенциальную тоску сибиряков 80-х с готическим пост-панком и все тем же Виктором Цоем. «Шумные и угрожающие выходки» говорили от лица андеграунда и проповедовали сепарацию от центра страны — этически, наверное, именно им удалось самое прямое продолжение жизнетворчества идеологов 80-90-х. Глядя на все это, хотелось спросить: а чем новый сибирский порядок, собственно, новее старого?
Этот вопрос адресуется не столько буквальному содружеству, основанному «ШиУ», сколько всей условно новой сибирской волне. Что бы не играли группы, это почти всегда было укоренено в одних и тех же идеологемах — lo-fi, экзистенциализм, постпанк а-ля Joy Division или грязное и злое подвальное звучание. Но в одном новые сибирские группы кардинально расходились с предшественниками, во всяком случае, с Летовым: они фиксировали окружающий стазис, но не предлагали обещания нового завтра. В этом можно видеть продолжение традиций, но можно и пример закостенелости. Неудивительно, в общем, что настоящее новое слово из Сибири принадлежит артисту, который с сибирским мифом наметил разрыв.
Наше дело зрело
Николай Комягин родился 31 января 1987 года в Новокузнецке — областном городе, до 1961 года носившего имя Сталинск. Отец будущего фронтмена Shortparis работал на заводе, а жили они в промышленном районе Запсиб. «Там стояли четыре дома и несколько тополей», — так сам Николай описывал антураж этого места. Детство музыканта проходило именно так, как можно представить: драки и драко-подобные игры. Самым большим счастьем, по словам Николая, было, когда пацаны говорили тебе, что ты круто втыкаешь ножичек — игра такая. В общем, все как у героя песни «Нож в спину» «Инструкции по выживанию» — песни, которую, кстати, я впервые услышал в аудиозаписях Николая.
Однако же группе Nazareth (из песни выше) Комягин предпочитал музыку более интеллектуальную, да и битым вроде как быть не боялся. Сперва вместе с гитаристом Александром Иониным он собрал группу Sound Wave, где к альтушному эмо формата 2007 года музыканты постарались добавить влияния Radiohead или Primus. Позже из этой группы вырастет формация под названием Fools On Time Square, где за барабанами окажется Павел Лесников, будущий ударник Shortparis. Да, это была музыка, существовавшая в русле трендов — англоязычный инди-рок с примесью эмо. Но уже на этом уровне музыканты начинают пробовать новые форматы, демонстрировать если не таланты, то амбиции, что приводит к ключевому и привычному для культурной жизни Сибири решению: из Новокузнецка музыканты перебираются в Санкт-Петербург.
Именно там соберется итоговый состав Shortparis. Из-за переезда про Shortparis постоянно спорят — а где их родина? Действительно, закалялись музыканты (как минимум трое из пяти) в Новокузнецке, но групповой этос и саунд окончательно сформировались в культурной столице. Есть множество оснований считать, что именно Санкт-Петербург стал подлинной родиной Shortparis. И все-таки с этим можно поспорить.
Сибирь манифестировалась группой как важная точка на карте еще до какого-либо успеха; характерно, что первой весточкой перехода группы на русский язык стала песня под названием «Новокузнецк». Родной город Shortparis все-таки был важнейшей для них точка опоры. Перебравшись в СпБ, Shortparis изначально писали эстетские песни на английском и так-себе французском и в этом смысле продолжали делать музыку в русле трендов — в тот же момент, когда подобным занималась, скажем, группа Pompeya. Не сказать, в общем, что новая прописка сразу стала важным фактором русификации творчества — наоборот, первые размышления о родине у Shortparis начались с прямой ссылки на родной дом. Вчера я с удивлением вспомнил, что писал об этом в своем самом первом тексте о группе: «Shortparis как бы “мигрировали” обратно к себе на родину; образно говоря, переместились из Амстердама в Новокузнецк. Что, вполне возможно, вызвано и социальным контекстом, в котором сейчас находится страна».
Показательно, что во время выступления на «Вечернем Урганте» группа настояла на том, чтобы Иван Ургант анонсировал концерт в их родном городе а не в столице, как это было принято в передаче (мой любимый жест группы). Ненависти к Новокузнецку Комягин не проявлял; наоборот, даже говорил, что если бы мог вернуться в прошлое, то вернулся бы в новокузнечное детство. Это снова похоже на позу, но даже если это и она, то лучше так, чем ненависть к дому, какой бы дырой он не был. В интервью главному телеканалу Великобритании Комягин описывал историю Shortparis, как историю «пацанов, с детства мечтавших покорить Олимп» — и выбор лексики для описания друзей, думаю, тут тоже не случаен.
Как говорится, поправьте меня, если я не прав, но, кажется, никакая другая группа не подчеркивала сибирские корни больше, чаще и ярче, чем Shortparis. Интересно при этом, что сибирского в смысле того эстетического кода, который мы ассоциируем с сибпанком, в них было мало. Во многих отношениях они были ему настоящей антитезой. Там, где у прочих заметных сибиряков пренебрежение телесным, у Shortparis культ тела. Там, где у сибирских панков асексуальность, у Shortparis двусмысленность. Где у Летова аллергия на театральность, у Shortparis — концертные перформансы, в равной степени буйные и дисциплинированные. У предтечей и современников — лоу-фай, у Shortparis — стадионный размах. У омичей — апологетика подвалов, у кузбасских провокаторов — карьерные амбиции и амбивалентные отношения с капитализмом. Если сибирский панк был музыкой интеллигентствующих люмпенов и люмпенизированной интеллигенции, то Shortparis — музыка люмпенов, к добру или к худу, полностью ставших интеллигентами.
Кажется, в нас огонь
«Отход» от сибирско-панковских принципов предшественников (которые, впрочем, Shortparis никогда не исповедовали) мог бесить пуристов и, по другим причинам, но раздражал и меня. Однако если отбросить личное отношение, то через разрыв между сибирской панк-традицией и Shortparis хорошо видна и общая смена времен. Невозможно представить, чтобы Николай Комягин решил делать Shortparis на тех же основаниях, на которых Егор Летов делал «Гражданскую оборону». Творя в до-неолиберальную эпоху, Летов мог занимать позицию аутсайдера, мог разграничивать линией, где друзья (внизу), а где враги (наверху), и эта намеренная оппозиция мейнстриму собирала вокруг него армию единомышленников. Такая позиция в 2010-х, увы, была бы не только проигрышной, но и невозможной.
Андеграунд сегодня — это не анти-мейнстрим, а просто вытесненная им ниша музыки. А слово «ниша» — просто более деликатный способ сказать «не оказывающая никакого эффекта». Ниши и сегменты — это то, во что неолиберализм и интернет обратили жизнь современного обывателя, «потребителя культуры». Андеграунд, превращенный в параллельную сферу, предлагает сегодня своим сторонникам не столько пространство выработки стратегии по формированию контркультуры, сколько отдельный загончик, где просто можно выпустить пар. Уже давно принадлежность артистов к «независимой сцене» означает лишь то, что они просто работают с нишевой аудиторией — условными любителями «альтернативного» кино, литературы или музыки, «альтернативность» которых является, конечно, еще одной подменой желаемого действительным, рожденной на свет рыночной машиной.
Shortparis же — с переменным, но успехом, — действовали иначе. Они старались оккупировать мейнстрим, боролись за то, чтобы занять место доминирующей культуры. Адепты крафтовых баров проповедовали тем, кто уже посвящен в веру, а Shortparis стремились к расширению влияния. Фундаментально у меня с этим была только одна проблема: при всем своем размахе и проповедальной атмосфере выступлений, де-факто Shortparis ничего не проповедовали. Отсутствие морализаторства, безусловно, лучше его наличия, но отсутствие у многих слушателей понимания, а что, собственно, выбралось на стадионы, ставило в ступор. Shortparis жонглировали знаками, находили тезисы и тут же подбирали к ним антитезисы, намеренно оставляя их в конфликте и не приводя к синтезу.
И в этом тоже был разрыв с тем, что мы понимаем под сибирской музыкой, и тем, чему наследовал ее главный представитель. Что Летову, что футуризму начала ХХ века была характерна утопическая эмоция, но Shortparis — нет. Характерно, что в главном своем хите группа как бы резюмирует: «Потому и страшно», но не предлагает. Несмотря на интеграцию модернистских практик в формат популярной музыки, тем не менее, у них не было утопического драйва, какой был, например, на альбоме «Солнцеворот» «Гражданской обороны». В этом смысле Shortparis сближались с современниками — и это, разумеется, не к их чести, пусть и работали они с современностью на десять голов талантливей остальных.
Но возможен и другой взгляд. В отличие от Летова, утопизм которого наводил на мысли о революции больше метафизической, Shortparis старались работать с образами, так скажем, приземленными — пролетариатом, мигрантами, военными. Не составит труда обвинить Shortparis в экзотизации, учитывая, что к различным социальным стратам они обращались довольно обобщенно. Страты для них тоже походили на знаки, готовые для различной пересборки. Однако с течением времени риторика группы стала меняться: Shortparis стали более открыты в общении с аудиторией, а в интервью и поздних песнях стала проглядывать последовательность взглядов и внимание к критике. Все выглядело так, будто группа находится на этапе переизобретения себя — и это делает смерть Николая Комягина особенно трагичной.
Возможно, в истории Shortparis останутся с репутацией провокаторов. Впрочем, судя по реакциям на смерть фронтмена, для многих людей Shortparis значили сильно больше просто эпатажного «хореографического нечто», как называл их Арсений Морозов (Sonic Death, Арсений Креститель). Как бы я или вы не относились к группе, одно остается фактом: именно с Shortparis в книге сибирской музыки началась новая глава. Вопрос в том, какая глава начнется дальше, когда мы как будто откатились в ситуацию, когда стратегия Летова снова кажется более адекватной реальности. Сможет ли новый выходец Сибири сделать новое предложение в культуре, сможет ли он перелистнуть страницу и открыть новую главу, возможно, с того места, где остановились Shortparis? Сможет ли новый артист установить реальный новый сибирский порядок? Пока это вопросы без ответа, но кое-что мы можем точно зафиксировать.
Николай Комягин умер через день после восемнадцати лет со смерти Егора Летова. И вместе с группой Shortparis он был единственным большим артистом, сумевшим продвинуть историю сибирской музыки на какой-то реально новый уровень.
1981
24 Февраля 2026
Материалы по теме