10 сентября Егору Летову, лидеру «Гражданской обороны» и культовому панку, исполняется 60 лет — и нет никого, кто бы это опроверг, кроме смерти. По случаю дня рождения, возможно, самого известного сибиряка в стране Петр Полещук, музыкальный критик, сценарист и ведущий телеграм-канала Field of Pikes, размышляет о значимости фигуры Летова и находит на это шесть причин.
Иллюстрации: Анна Яшина
Кроме хиппи Бога нет
Как Летов объединил этику панков и хиппи
Если поставить англоговорящему панку некоторые сибирские записи, например, «Посвящение А. Крученых», и дать перевод к строчкам типа «Я хочу быть любимым, но не вами», то панк может изрядно удивиться. Англоговорящий панк не привык к тому, что панк хочет быть любимым, это аномальная ситуация. Панк привык зарабатывать себе репутацию ее пренебрежением, как бы парадоксально это ни звучало — никакому общественному одобрению места нет. Если показать фотографии сибирских панков, в частности, самого Егора Летова, то есть вероятность услышать в ответ ругательства; какие такие панки с прическами хиппи?
Это, конечно, намеренное преувеличение — есть в той же Великобритании и длинноволосые панки, и те, что хотят быть любимыми. Но все же стыковка панков и хиппи произошла не сразу — изначально это были две противоположные друг другу субкультуры, — и уж точно не она определила облик панка, как случилось у нас после Сибирской сцены. Если хиппи пропагандировали гедонистическое безделье, то панки паразитировали на общественной сакрализации определенных понятий — брали нечто святое и смывали это в унитаз. Не стоит забывать, что хиппи были в основном представителями буржуазии, тогда как панки выражали гнев рабочего класса (ситуация, характерная по большей части для Великобритании). Да, в числе одной из важнейших британских групп можно назвать Crass, участники которой занимались сквоттерством и вообще наследовали детям цветов, а важнейшей фигурой для истории клуба CBGB’s, возможно, главной панковской мекки Америки, была поклонница 60-х Патти Смит. Тем не менее, указанные выше различия определяли существенную разницу, в том числе идеологическую, между двумя этими контркультурами.
В СССР западные контркультурные тренды попадали хоть и не одномоментно, но перенимались в качестве карго-культа, а не произрастали органически из локальной ситуации. Любое обращение к западной контркультуре в СССР плюс-минус выполняло одну и ту же функцию: не суть, панк ты или хиппи, суть в том, что ты бросаешь социальный вызов властям.
Интуитивно или нет, но Летов улавливал, что для советской нормативности и хиппи, и панки, и любые, как тогда говорили, неформалы были одинаковой красной тряпкой. Даже удивительно, что он не рекуперировал ругательство «грязный хиппи». Общеизвестно, что Летов до самой смерти отдавал предпочтение 60-м, но в своей социальной роли он объединял модус и хиппи, и панков. С одной стороны, его поиск альтернативного образа жизни (а позже, кажется, и альтернативной жизни вообще), сюрреалистичные опусы и любовь к пластинкам 60-х выдает в нем последовательного хиппаря. С другой, он любил использовать образы общественной самодискредитации — молодежь по Летову все-таки поганая, а не просветленная. Не говоря уже о том, что он часто менял идеологический компас, что выдает в нем трикстера — а это уже само по себе ближе к поклонникам булавок, а не цветов. Короче, несметное множество его, а Кастанеда о таком точно ничего не писал.
Вершки и корешки
Как Летов сделал русскую культуру лексически доступной
Существует изрядное количество экзальтированных мнений о том, что Летов сделал русскую рок-музыку, собственно, русской. Интуитивно ясно, что имеется в виду: от его творчества не веет ощущением вторичности (недуг, который скосил многих отечественных рокеров). Однако мало понятно, как это «обрусение» работало технически. И уж тем более мало кто подвергает подобные тезисы сомнению.
Летов не был первым. Не был первым даже БГ*. Первым был Макаревич*, показавший, что играть рок-музыку на русском языке в принципе возможно — если не с языка начинается локальное окультуривание, то с чего? А вот дальше развилка: кто-то буквально переводил западные песни, кто-то удачно их адаптировал (грань между первым и вторым весьма размыта), а кто-то выдумывал свое. Летов преимущественно занимался последним, то есть как автор заработал себе репутацию педалированием оригинальности — качество и критерий, кстати, характерный для хиппи, а не панков, часто вполне обходившихся бриколажем.
При этом в его поэтике полно ссылок на самую разную культуру. В многочисленных ссылках и цитатах он тоже не был пионером — тот же Гребенщиков* уже славился своим интертекстом. Но у Летова был свой прием, делавший его тексты более въедливыми, чем у БГ* — это его фирменное построение фраз по принципу «прилагательное + существительное».
Другое важное качество — Летов умел правильно интонировать и пропевать текст. Его интонация, будучи не одухотворенной, как у БГ*, а приземленной и одновременно бросающей вызов, идеально подходила для его поэтического чутья. Такая интонация либо связывала слушателей с предметом его музыки на равных, либо ставила слушателя/самого Летова выше предмета. Именно это имеет в виду Максим Семеляк (музыкальный журналист, друг Летова и автор книги о нем «Значит, ураган» — прим. ред.) в своем запоминающемся определении: «Он не был НАД схваткой, он СЕБЯ ощущал схваткой».
То есть если БГ* пропевает маркеры любой культуры, то, как правило, делает это с придыханием, что выдает пиетет к предмету. Летовская же манера противоположна: интонационно он низводит любой предмет разговора до своего уровня, а себя и слушателя тем самым возвышает. Ссылавшись на отечественную (но и не только) культуру, Летов таким образом демократизировал и реанимировал ее. Ссылки на русскую культуру и фольклор (в том числе мелодические, что особенно ярко проявлялось в моменты, когда Летов начинал полноценно петь) не были загадками, которые слушателю необходимо было разгадать (как часто бывало с отсылками у того же БГ*) — скорее, они работали на слушателя аффективно, эмоционально. Благодаря этому эти ссылки «ударяли» по слушателю без необходимости копаться в их происхождении.
Песни в пустоту
Как Летов стал голосом для всех и для никого
У русского рока немало серьезных проблем — например, его вторичность, или часто встречающаяся музыкальная пресность. Но его основная проблема в том, что русский рок всю свою историю не впрягался за какую-то конкретную социальную страту людей. Рок-н-ролл озвучивал в Великобритании чаяния рабочей молодежи, хип-хоп выражал идентичность черной бедноты в Америке, а что русский рок? А ничего.
Это породило ситуацию, в которой каждый отдельный артист находил себе свою аудиторию — и эти аудитории необязательно пересекались между собой, что только больше доказывает, насколько в плохом смысле гетерогенным был русский рок. БГ* играл для интеллигенции, Цой и Мамонов для тех, кого в советские времена клеймили тунеядцами, «Аукцыон» для богемы и т. д. Все эти аудитории очевидно вычленялись в советском обществе — иными словами, никто из упомянутых артистов не стал голосом для аудитории, о существовании которой прежде даже не думали. Никто, кроме Летова.
С появлением рок-музыки в СССР западная культура многими мыслилась как альтернатива советской идеологии. Но не все были согласны с таким банальным разделением — были и те, кому претило все сразу, и русский рок, слишком ориентировавшийся на Запад, но не дотягивающий до мирового уровня, и официальная советская культура, и западная культура в целом. Благодаря своему сниженному обращению к культуре, Летов озвучил (ре)сентимент прежде не представленного социального слоя людей. Обозначить эту социальную группу весьма сложно, но, пожалуй, больше всего она похожа на разночинцев. То есть это группа слегка люмпенизированной интеллигенции и слегка интеллигентствующих люмпенов, по верному замечанию музыкального критика Артема Рондарева.
Умение дать голос прежде не представленной публике — возможно, одно из главных достоинств любого глашатая. Летов, хотел он того или нет, таким глашатаем стал. Но чем больше становился феномен «Гражданской обороны», тем шире росла ее аудитория. И сегодня Летов оказался в положении, которое является для глашатая ультимативным — он стал принадлежать всем и никому одновременно. Его записывают в свои и патриоты, и либералы. В то же время есть патриоты, которые записывают его в либералы, а есть и либералы, которые записывают его в патриоты. Есть и отдельная каста левых, которые тоже понимают Летова по-своему. То есть Летов стал созвучен всей культуре. Вопрос в том, почему это произошло? Потому что Летов стал первым политическим фланером.
Я всегда буду против
Как Летов стал первым политическим фланером
Известная максима Летова, вынесенная в заголовок этого раздела, неспроста стала одна из самых известных его строк. Она действительно лаконично и во многом исчерпывающе отражает его мировоззрение, да настолько, что даже констатация этого факта кажется наблюдением очевидным. Некоторые предпринимают небезынтересные, хотя и глупые по итогу попытки разместить Летова на каком-то конкретном месте политического спектра. Но это все интерпретации, а факты — в биографии.
И что видится неоспоримым, так это факт извилистой дороги, которую выбрал себе Летов (или, исходя из его поэтической логики, дороги, которая выбрала себе Летова). Известно, что Летов начинал, как и большинство советских рокеров, с открытой антисоветской позиции. К развалу СССР Летов знакомится с Дугиным и Лимоновым, получает партийный билет и становится ярым красно-коричневым идеологом. В 00-х он пишет гневный пост на своем сайте, где просит больше никогда не связывать его имя с «нацистами» (подразумевалась ли здесь партия Лимонова — вопрос открытый), после чего отправляется в Америку с концертами и вообще лоббируется либеральными медиа. Тот же Максим Семеляк, к примеру, построил свою карьеру в журнале «Афише» во многом на внимании к Летову. А случай, когда Земфира слушала альбом Летова на фотосессии этого журнала, так вообще вспоминают чуть ли не как передачу эстафеты от одного поколения другому. Потом Летов умирает.
Споры о том, за кого сегодня был бы Летов, кажутся нелепостью и борьбой за присвоение его наследия (и даже гипотетически того, что выходит за рамки его жизни). Важнее проанализировать сам факт фланерства — в котором Летов был хоть и не единственным, но самым ярким персонажем. Как верно написал Ярослав Забалуев, «Летов прожил всего 43 года. Однако именно на них пришлись главные изломы русской истории последних десятилетий». То есть Летову, с одной стороны, повезло оказаться в гуще событий, но в то же время не менее важна его собственная воля — если он выбирал сторону, то всегда радикально. Скажем, когда БГ* разочаровался в Америке после провала англоязычного альбома «Radio Silence», он, конечно, развернулся в сторону почвенических тем, но едва дошел в этом до уровня сторонника и проповедника консервативной революции. Летов же отрезал себя от собственного прошлого и разворачивался на 180 градусов.
Стоит обратить внимание и на то, что никто не обвиняет Летова в том, что он пытался усидеть на всех стульях одновременно. Пытаться присвоить Летова себе никому не зашкварно, несмотря на идеологические расхождения с другими эпизодами жизни лидера «ГрОба». Точно так же не было существенной идеологической критики в адрес Дэвида Боуи. Эта фигура крайне редко возникает в контексте разговора про «Гражданскую оборону», хотя их идеологические изменения очень похожи. И причина в том, что ни Летов, ни Боуи, ни все те, кто выбирал себе схожую стратегию, не сидели одновременно на двух стульях. Они меняли политические ориентиры на диаметрально противоположные, но каждый выбор был связан с отдельным эпизодом в жизни этих личностей, который очевидным образом отделяем от других эпизодов. Поэтому, когда Летова сравнивают с Хаски и с другими молодыми трикстерами, это вздор. Если Летов выбирал сторону, но менял ее по истечении длительного времени, то эти артисты попросту не могут определиться в моменте — и в этом существенная разница.
Снаружи всех измерений
Как Летов повлиял как на политическую, так и на аполитичную музыку России
В истории отечественной музыки было много артистов, которые построили себе имя на политических тематиках — и с левой, и с правой, и с либеральной стороны. Но едва ли есть более влиятельная фигура, чем Летов — и не только потому, что он повлиял на все политические лагеря разом, но и потому, что повлиял на аполитичную музыку тоже (насколько музыка и культура вообще могут быть аполитичными).
Несмотря на статус иконы, Летов был адептом андеграунда, поэтому в качестве трибьюта имениннику стоит акцентировать внимание именно на низовой культуре. Одна из сцен, испытавшая глубокое влияние Летова, была в свое время проигнорирована медиа — речь про волну психонавтов начала 10-х.
Эта сцена доказывает, что идея о том, что обращение к Летову перестало считаться делом говнарей, как только рухнул «европейский проект» российской музыки (речь о материале музыкального журналиста Александра Горбачева «Эпоха Земфиры и "Мумий тролля" закончилась», опубликованном в издании, ссылаться на которое сейчас запрещено законодательством — прим.ред.) — миф. Такие группы как «Электроребята», «Пустельга» и «Вентиляция» ссылались на Летова, во-первых, гораздо раньше, а во-вторых, противоположно тому, как это заведено сегодня. Сегодня Летов — герой баррикад, революционер, анархист. Вроде всем известно, что Летов был большим поклонником 60-х, сильно повлиявших в том числе на само звучание его музыки — но осознание этого практически не чувствуется в творчестве современных артистов (преимущественно либеральных). Зато хорошо чувствуется в музыке волны психонавтов — для них Летов летает точно снаружи всех измерений. Им он интересен в первую очередь как человек, всячески критикующий «зараженный логикой» мир — не столько через поэзию, которую удобно разбирать на всегда уместные цитаты, сколько через само устройство собственной музыки, ее звук.
Впрочем, тексты Егора Попса (худрук «Электроребят») тоже периодически напоминают его тезку — отдельные его фразы, например, «психоделическое яркое отечество», выстроены по летовскому принципу «прилагательное + существительное». Группы волны психонавтов не выставляют преемственность с Летовым на первый план — она скорее просто существует внутри самой музыки и текстов. Можно сказать, что мы не видим очевидных отсылок на Летова, но можем почувствовать его призрак. Полагаю, это говорит о преемственности гораздо больше, чем понадерганные сэмплы и цитаты из «ГрОба» у Shortparis или Noize MC*.
Следы на снегу
Как Летов мифологизировал Сибирь
Любая легендарная персона, которая плотно связана с регионом, делает свою родину примечательной. Это и Кобейн с Сиэтлом, и Принс с Миннеаполисом. Но чаще всего культивирование особого образа какого-то города или места происходит там, где так или иначе присутствует рынок. В Сибири, разумеется, никакого рынка не было — тем более в СССР. Тем не менее регион в глазах людей стал чуть ли не мистическим местом — во многом благодаря Летову, хотя и не только ему.
Сибирь сегодня из всех территорий страны обладает чуть ли не самым большим звуковым капиталом, как бы иронично это ни звучало в разговоре о панке. Марко Биазиоли, исследователь русской музыки и культуры в Университете Манчестера, называет звуковым капиталом «совокупность собственной традиции популярной музыки определенной страны и ее успеха и признания на глобальном уровне. <...> Звуковой капитал определяет успех популярной музыки конкретной страны за границей. Как правило, музыка страны, обладающей мощным звуковым капиталом, распространяется быстрее, легче и масштабнее, нежели музыка стран с меньшим звуковым капиталом. Репутация и авторитет страны в каком-то смысле становятся удостоверением ее музыки».
Если сузить описание с мира до отдельной страны, то в ней можно будет выделить такие же города-эпицентры — например, Манчестер или Бристоль в Великобритании. Россия же весьма централизованная страна, поэтому самым мощным звуковым капиталом тут всегда обладала Москва — тому способствует присутствие какой-никакой, но все же индустрии развлечений. Звуковой капитал Сибири, где развитой музыкальной индустрии нет — с одной стороны, скорее символический, но с другой, очень, очень большой. Сам топоним уже добавляет большое количество очков любой вышедшей оттуда группе.
Например, там появился проект «Новый сибирский порядок». Сложно представить другое место на карте России, где мог бы появиться музыкальный проект, который так очевидно педалирует свое место рождения и историю (подразумевается, то есть, что был и некий «старый сибирский порядок»). Из Сибири вышли «Буерак» и «Жарок», Ploho и Shortparis и многие другие группы, с которыми ассоциируется российская инди-сцена последних лет.
Культовость Сибири тем более поразительна, что в России предпринимались и другие попытки построить котлы культуры, далекие от центра страны — причем по индустриальным законам. Взять родной мне Владивосток, на который стали посматривать благодаря деятельности Лагутенко. Но никто не смог добиться того же отношения к своему дому, которое выработал Летов в отношении Сибири.
*— признаны минюстом РФ иностранными агентами
6220
10 Сентября 2024
Материалы по теме