Не так много можно вспомнить художников, чей публичный путь в искусстве начался сразу с номинации на «Инновацию». Впрочем, у Егора Федоричева, художника и музыканта из Омска, многое было, скажем так, не совсем типичным. Художник ― но учился (среди прочего) в Школе-студии МХАТа и в ГИТИСе. Музыкант, который играет нойз-рок ― но впервые вышел на сцену с драм-машинкой как участник труппы хип-хоп-оперы. Слава Пацев расспросил Егора о внезапных поворотах его извилистого пути, а фотограф Василий Пиндюрин запечатлел художника в интерьерах его выставки «Утро неспящих», что прошла в галерее MYTH в Санкт-Петербурге.
Благодарим галерею MYTH за помощь в организации съемки
«Отец говорил, что если ничего лучше не придумаю, надо поступать на художника»
Я нашел на ютубе видео, где ты говоришь о том, что в детстве ездил по России и проехал 43 города. Расскажи, как это произошло?
Отец работал в Москве художником-постановщиком в детском театре «АЯ», мне было лет 12, и он взял меня с собой на гастроли. Я помогал с монтажом декораций для спектаклей и даже получал какие-то деньги.
Было предопределено, что ты будешь заниматься творчеством?
В какой-то степени — да. В художку я пошел поздно, но осознанно, в 12-13 лет. Я постоянно что-то придумывал, и мне было интересно все: культура, поэзия. Но на все сразу не пойдешь, а идти в литературный кружок казалось странным. Художка — самое понятное и простое.
Отец — театральный художник, матушка — актриса. Нельзя сказать, что влияла среда, но я часто бывал в театре, смотрел на эскизы, дома было много литературы. Это все наслаивалось постепенно, хотя друзья и родители всегда отговаривали заниматься этим.
Почему?
Многие были разочарованы в этой деятельности, особенно артисты — профессия зависимая и денег особо нет. Но все равно интерес у них был. Мне отец в старших классах говорил, что если ничего лучше не придумаю, то надо поступать на художника. Я не придумал. Это разумный подход, я считаю.
Я даже боялся, что окончу, и больше не будет возможности поступить на бюджет.
Вспомни тот момент, когда ты поступал.
Я готовился поступать на худграф (ныне факультет искусств Омского государственного педагогического университета — прим. ред.), но не поступил. Пошел в Омский колледж культуры и искусства, проучился там всего полгода, и мне показалось, что это полная ерунда, не то, что мне нужно. Затем я два года учился в Омском художественно-промышленном колледже, которого уже нет. Там было довольно круто, нас обучали преподаватели из худграфа, сильная школа была. Я отучился два года, решил, что взял все, что хотел, и поехал в Москву.
Там я год учился в Школе-студии МХАТ — ушел, три года в ГИТИСе — ушел, затем вернулся в школу-студию МХАТ и стал художником курса, оформлял студенческие спектакли. Провел бок о бок со студийцами пять лет, фактически учился на курсе Дмитрия Брусникина. После этого два года учился в Институте проблем современного искусства, а после уже в школе Родченко, где недолго даже преподавал в 2022-м.
Тебе помогло такое объемное образование?
Большую часть времени я делал свое, даже когда оформлял студенческие спектакли. Мне всегда было интересно одиночное плавание, но раньше я не понимал, как это показывать зрителю. Поэтому я пошел получать специальные знания по современному искусству.
Я считаю, что Россия — не та страна, где могут быть какие-то самородки, грибы, выросшие из земли. У нас очень большой культурный слой, сквозь который сложно пробиться. Даже Чехов писал, что в России, чтобы чего-то добиться, нужно долго жить. У нас очень высокий уровень в любой сфере, будь то литература или изобразительное искусство. И я не имею в виду, что нужно получать дипломы... Даже все наши великие панки — большие интеллектуалы, тот же Летов или БГ. Летова считают самородком, но у него же была самая большая библиотека литературы в Омске, он прекрасно разбирался в разном искусстве.
Мне тоже было очень интересно получать образование в разных местах. В какой-то момент я даже боялся, что окончу, и у меня больше не будет возможности поступить на бюджет.
Я понял, что нужно заниматься только тем, что действительно хочешь.
С чего началась твоя карьера художника?
Мне было 23 года, когда я сильно разбился на мопеде в Москве. Бывает, что в подобных ситуациях люди переосмысляют свою жизнь; я не помню, было такое у меня или нет, однако этот момент стал поворотным. У меня был сложный перелом, я два с половиной месяца ходил в гипсе. Я уехал в Омск восстанавливаться, жил у родителей, и от меня никто ничего не требовал. Было такое ощущение свободы и отсутствия обязательств, я покупал себе краски и что-то постоянно рисовал. Мне было так страшно, что гипс снимут, потому что тогда я не смогу столько времени уделять творчеству. Очень радовался, когда ношение гипса продлевали, прямо выдыхал. Потом гипс сняли, был щадящий режим восстановления, и я продолжал что-то творить.
Потом я вернулся обратно в Москву, где у меня была работа в двух театрах. И просто уволился. Я понял, что нужно заниматься только тем, что действительно хочешь. Когда ты работаешь в театре, то тоже занимаешься творчеством, но постоянно внутри есть мысли: «Сейчас ты делаешь для кого-то, а не для себя, а мог бы гораздо больше времени делать свое».
Это был тяжелый шаг?
Почему-то нет. Просто понял, что нужно постараться заниматься собой. Я иногда перебивался разными подработками: помогал другу таскать кеги в баре, делал декорации, помогал одному художнику в мастерской, но уже значительно больше уделял времени себе, а не работе.
На учебе я очень старался, мне было важно и интересно получать знания. На последних курсах в Школу Родченко приходили искусствоведы, у нас проходили выставки, мы маленькими шажками становились заметнее. Наш преподаватель Сергей Братков постоянно заполнял заявки, чтобы мы участвовали в групповых выставках. Это мне очень помогло, потому что сам я этого не делал, мне сложно знакомиться с людьми. Многие люди пользуются своей коммуникабельностью, но я застенчивый, очень редко подхожу первым.
На «Винзаводе» был проект «Старт», они организовывали персональные выставки новым художникам, и меня в него пригласили. Выставка стрельнула, и меня номинировали на премию «Инновация» (государственная премия в области современного искусства — прим.ред.).
Расскажи о своем методе работы.
Не думаю, что у меня есть определенный метод. Есть такая особенность — я всегда ношу с собой ручку и бумагу. Я не лягу спать, если рядом со мной не лежит что-то, на чем я могу записать или зарисовать. У меня постоянно много идей. Увидишь какую-то точку или горизонт — и это может породить в тебе задумку, которую будешь развивать. Это постоянный процесс и, как правило, ты уходишь далеко от изначальной задумки. Изменения могут зависеть и от материала. Ты работаешь и ожидаешь определенного, а материал себя как-то иначе повел, или появился подтек — это все влияет на изображение. Живопись часто действительно живет своей жизнью, ты запускаешь слабо контролируемый процесс.
Как ты объясняешь себе свою роль в этом процессе? Ты проводник?
Наверное, проводник, хоть это и звучит простовато. Мне кажется, человек настолько загрязнен или обогащен, что он не может передать чистую мысль — все проходит через призму его опыта и знаний. Мозг ничего не забывает: музыка, литература, разговоры... Поэтому ты не можешь быть чистым проводником. Для художника важно быть губкой, впитывать и все происходящее вокруг, и как можно больше знаний. Вокруг столько всего, и мне постоянно кажется, что я ничего не знаю. Иногда я даже насилую себя, чтобы получать больше знаний, а часто та или иная информация служит отправной точкой для творчества.
«Я же живой человек, зачем ко мне относиться как к продукту?»
Что для тебя искусство?
Не хочу показаться занудой, но ладно... Для меня искусство — это состояние воздуха перед грозой. Еще нет ни грозы, ни дождя, есть лес, птицы, все вокруг затихает — и ты чувствуешь этот заряженный воздух. Неважно, что я воспринимаю, если появляется это ощущение — для меня это и есть искусство.
Ты охотишься за этим ощущением?
Все зависит от периода. В декабре я открыл свою выставку и был настолько вымотан и истощен, что мелькали мысли, будто никогда не буду заниматься подобным. Соприкосновение с искусством — это труд. Труд души и сердца. Иногда не нужно искать это ощущение, не нужно ничего воспринимать, чтобы потом постепенно наполниться. Сейчас мне больше нравится следить за отношениями и взаимодействиями людей между собой, а не воспринимать живопись. Меня это подпитывает.
Часто у тебя огромные работы, и они видоизменяются в процессе. Как ты понимаешь, что работа окончена?
Здесь довольно простой ответ: когда я чувствую гармонию, тогда работа окончена. Иногда делаешь несколько движений — и чувствуешь, что уже идет напряжение. Здесь главное — остановиться, хотя часто хочется еще и еще, или боишься пустого пространства. Ты просто чувствуешь, что она готова.
«Стать художником» — это так казенно звучит. Как дипломированный философ.
Как у тебя идет работа с галереями? Тебе ставят сроки?
Когда я начал сотрудничать с галереей Myth, мы сразу договорились, что я делаю выставку в их пространстве раз в два года. Где-то месяцев за девять мне сказали, что хотят видеть мой проект к концу осени. В середине декабря открыли «Утро неспящих». Я просто работаю в своем режиме и держу в голове, что мне нужно сделать выставку в этом пространстве. Параллельно делаю что-то для ярмарок или групповых выставок, в которых участвует галерея, меня никто не гонит и не тревожит.
Это не первое твое сотрудничество с галереями. Всегда было такое приятное и свободное взаимодействие?
С одной галереей у меня была странная ситуация — им вообще было пофиг, делаю я что-то или нет, нужно ли какое-то участие. Я ушел оттуда. Начал работать с другой, и там была несвобода: все вопросы нужно было решать через них, мне нельзя было даже фотографию выбрать для статьи, они сами хотели это делать. Еще они меня уговаривали делать работы меньше, потому что их легче продавать, хотя я понимал, что нужен масштаб, тогда она будет работать. В финансовом плане с ними было хорошо, но это ерунда какая-то... Я же живой человек, зачем ко мне относиться как к продукту?
С Myth мы сразу сработались, у них есть заинтересованность во мне. Они помогают реализовывать сложные некоммерческие проекты. Обычно галеристы заточены под зарабатывание денег и не хотят экспериментировать, но здесь смелые люди, они хотят, чтобы было круто, чтобы было классное произведение. Есть же еще большая проблема с хранением моего искусства, и они тратят на это много сил.
Тебе часто приходится переступать через себя?
Я стараюсь не делать этого. Однажды мне предложили повторить мою же скульптуру, только сделать ее в подходящем размере. Сначала я думал: «Ну это же заказ, зачем мне это?» Потом подумал-подумал, решил, что это моя работа, и сделал. В начале лета 2025 года в Петербурге была групповая выставка в Фонарных банях, и галерее было важно в ней участвовать. Мне не хотелось — зачем это проводить в каких-то банях, попсовых местах, среди гламура? Но все же согласился, ведь все равно я делал свое; и получилось довольно дерзко и провокационно, особенно на фоне всего этого гламура. Если я и переступаю через себя, то в моментах, когда могу обыграть свои задумки.
А как ты относишься к ярмаркам современного искусства, которых становится все больше?
Если коротко, то мне это не нравится, в них же основная концепция — продажи. С другой стороны, я сам себе говорю: «Егор, а почему они тебе не нравятся? Ты же не ждешь, что куст малины окажется вишней?» Они сразу говорят, что это все ради продаж, и я в том числе живу на деньги с продаж на этих ярмарках. Каждую ярмарку нужно разбирать отдельно; я считаю, что в хороших ярмарках участвую, а не в ерунде.
Тебе комфортно вести светскую жизнь художника?
Если бы этого не было, было бы, может, в чем-то лучше, а может и нет. Но в целом — я привык. В студенчестве мне всегда нравилось ходить на выставки, это было довольно андеграундно, там были люди одного круга. А когда меня стали приглашать на красивые мероприятия или просить присутствовать на своей выставке, я кочевряжился. Мне не очень интересно смотреть, как девушки в красивых платьях фотографируются на фоне моих работ.
Но меня однажды поставили на место, сказали: «Если кто-то на твои мероприятия приходит в красивых платьях, а не в черных балахонах, значит, они чем-то хуже и не достойны смотреть? Ты так много размышляешь в своих работах о равноправии, а сам делаешь такую фигню». И я задумался. В целом мне не очень интересен весь этот гламур, я просто стараюсь его не замечать. Работа уже сделана, хочется, чтобы дальше она жила своей жизнью, мне не обязательно там присутствовать.
На канале у коллекционера Антона Козлова ты сказал, что у тебя нет доказательств, что ты художник. Что ты имеешь в виду?
В среде художников много людей, которым можно задать вопрос про их творчество, а тебе будут отвечать большим количеством информации не по существу: как надо, что профессионально, как сделать что-то, чтобы обрести успех. Понятно, что художнику нужно делать определенные шаги, к сожалению, часто это важнее его искусства. Мне просто кажется это странным. Стать художником — это так казенно звучит. Как дипломированный философ (смеется).
Это очень крутое сравнение! Дай свое определение художнику.
Мне кажется, художник должен быть в вечном поиске. И каждый мыслящий человек — это художник. Художник — это производитель смыслов. Ты художник уже только потому, что рождаешь или генерируешь смыслы, ты всегда в этом процессе.
«Я подошел и сказал: «Привет, я Егор! Поехали в тур?»
В какой момент у тебя появилась музыка?
В доме всегда была акустическая гитара, отец играл бардовские песни. Для меня долгое время было непонятно, как так — ты прикладываешь палец, струна соприкасается с металлическим порожком, и звук меняется. В 12 лет я начал разбираться с этим и пробовал играть. Слушал тогда то, что играло по «Нашему Радио»: «Би-2», «ДДТ». «Гражданскую оборону» всегда слушал, но ее уже сам на кассетах находил. Первой песней, которую я научился играть, была «Любэ», отец подобрал мне аккорды.
Я довольно быстро стал слушать классную музыку, которая со мной до сих пор. Когда мне было 14 лет, мне хотелось электрическую гитару, но они были дорогие. Я решил, что сам ее сделаю. Отец тогда сказал: «Я как раз недавно встретил своего одногруппника, который изготавливает гитары». Мы пошли в его мастерскую, и он объяснил мне, как все устроено и что нужно, дал лекала.
Через какое-то время он стал узнавать у отца, как мои успехи, но это оказалось сложнее, чем я думал. Он предложил купить довольно старую чехословацкую гитару, которая напоминала Gibson Les Paul, а я мечтал об этом! Позже мне сказали, что на этой гитаре играли для записи «ГрОб», Янка и вся эта тусовка. К сожалению, эту гитару у меня украли. Она стояла в прихожей у моей мастерской, кто-то забрал и даже не знает, что за история стоит за этой вещью.
Обидно. Когда ты начал играть и выступать, еще в школе?
Я долго не мог найти, с кем играть. В восьмом классе к нам в школу пришел парень на год старше меня, у него была футболка Nirvana, и мы из-за этого начали общаться. Он шарил за музыку, лазил на форумах и постоянно где-то находил разные альбомы. У меня тогда был только магнитофон, и он с дисков мне кассеты записывал.
Помню момент, когда мне было уже 16 лет, мы договорились с ним встретиться у школы. У меня не было первого урока, но я пришел, потому что он записал мне две кассеты. Это были Sonic Youth, альбом «Dirty» и Pixies, альбом «Surfer Rosa». Вернулся домой и поставил Sonic Youth... Это было жестко! Я понял, что в школу сегодня не пойду. Альбом закончился, и я сразу поставил его во второй раз! Я не думал, что музыку так круто можно играть!
Мы собирались и играли с этим чуваком, но ничего толком не получалось, и он был довольно необязательным человеком, мог выбрать что-то другое вместо репетиции, и это очень фрустрировало. Мне хотелось свою группу, но я не мог никого найти. Я придумал план, как найти таких людей по интересам: делал себе футболки, перерисовывая на них обложки или лого любимых групп. Думал, буду гулять на улице, и такой же, как я, любитель подобной музыки увидит, и мы познакомимся. Но план не сработал, а позже я уже уехал в Москву.
Вернулся домой и поставил Sonic Youth... Это было жестко! Я понял, что в школу сегодня не пойду.
А как все развивалось в Москве?
Это было как раз после перелома и возвращения в Москву. Однажды я решился познакомиться с режиссером Юрой Квятковским, и позже он позвал меня играть в их проект. Была такая популярная хип-хопера «Копы в огне», Миха Арчанга написал новую музыку, а я исполнял ее на спектаклях — включал сэмплы и играл на драм-машине. Это были мои первые музыкальные выходы на сцену.
Но мне всегда нравились именно живые инструменты, у меня было несколько импровизационных сессий с Димой Крамбом (омский музыкант — прим. ред), еще мы играли с Петей Скворцовым (актер театра и кино — прим. ред.). Я разогревал проект «Пока Прет» Жени Цыганова (актер театра и кино — прим. ред), у меня была такая нойзовая музыка с множеством наслоений гитары. Были еще выступления, но это были разовые сессии, я не находил, с кем играть.
Перед ковидом я записал и свел мини-альбом «Союза озверелых» и чуть позже познакомился с барабанщиком Ваней Гайделем, попросил его подыграть. Впоследствии я понял, что «Союз» — это полноценная группа. В какой-то момент на репетиции нас услышала Карина Казарян из группы Fanny Kaplan и сказала: «Мы скоро с моей новой группой Son Asido играем в Брянске, хотите, я вас впишу с нами?». Первое выступление «Союза озверелых» было под Брянском на фестивале «Искорка» в 2019-м году.
Что происходило дальше?
Ребята из «Шумных и угрожающих выходок» снимали репточку через одно помещение от меня. Мы с ними до этого познакомились и скорешились, и они позвали разогревать свой концерт в Москве. А перед этим было наше второе выступление, и оно тоже было примечательным. Мы отыграли концерт в баре «Успех», и там был Денис Алексеев (создатель проекта «Газель Смерти», который возит группы в туры по разным городам и странам — прим. ред.), он слышал наш концерт. Я увидел, что барабанщик Ваня общается с ним, подошел к Денису и сказал: «Привет, я Егор! Поехали в тур?». Он осмотрел меня с ног до головы и сказал: «Поехали!».
В конце лета мы поехали в тур. Денис набирает несколько групп и везет из Москвы во Владивосток, оставляет эти группы там и на обратном пути в Москву берет другие группы. Мы доехали до Владивостока и вернулись своим ходом, немного отдохнули, и нам вновь захотелось выступать. Так что мы на дороге перехватили «Газель Смерти» и поехали с ними до Москвы. У нас за 47 дней было 41 выступление.
Я художник и создатель самой лучшей группы в России, «Союза озверелых», мы бы хотели выступить у вас на разогреве.
Жесть! Это же очень тяжело. Как вас принимали, вы же были совсем неизвестной группой?
Первые дни тяжело физически, потом привыкаешь. Ты выступаешь, затем ночуешь где-то или выезжаешь в ночь, чтобы успеть в следующий город. В газели находишь удобную для себя позу и едешь. «Газель Смерти» — знаковое явление для подобной музыки, и у Дениса в городах много знакомых организаторов. Где-то были большие площадки, приходило много людей, где-то не очень.
Я расскажу один случай, который произошел с нами в Ульяновске или в Димитровграде. У нас должен был быть концерт в байкерском клубе. Мы приезжаем на место: стоят мотоциклы, разная атрибутика. Стучимся в бар — нам долго никто не открывает. Затем распахивается дверь, и выходит мужик лет пятидесяти в кожаной жилетке, шляпе и лосинах. Это бармен, он спал внутри и вообще не в курсе, что у нас должен быть концерт.
Была среда, и организатор просто забил — решил, что никто не придет, и даже не стал ничего делать. Бармен запустил нас и представился — Амигос, на спине его жилетки было тоже написано «Амигос». Он так смешно разговаривал: «Эй, чуваки, это лучший бар, это храм свободы, а алкоголь льется рекой!».
Мы репетируем или уже даже начали играть, а в зале нет вообще никого. Заходит один парень и садится за бар, не помню, взял он что-то или нет. Парень спрашивает: «Эй, Амигос, а что сегодня за концерт?». Тот ему отвечает: «Что сегодня за концерт? Ты приходишь в мой бар и не знаешь, что сегодня за концерт? А ну пошел вон отсюда!».
Он просто выгнал единственного слушателя. Мы продолжали играть концерт, и уже под конец выступления зашла молодая девушка, очень маленькая и низкого роста. Амигос поднял ее как ребенка и посадил на барный стул, а затем, когда они стали примерно на одном уровне, поцеловал. Оказывается, это была его девушка.
Господи, что за кино! Я был на твоем выступлении, ты очень погружен в действие. Что ты чувствуешь, когда играешь перед публикой?
Я получаю большое удовольствие от процесса и игры с Ваней и Петей. Иногда бывают очень крутые по энергетике концерты, поднимаешь глаза на публику — а там три человека. В какой-то момент я научился не смотреть в зал, а просто играть в свое удовольствие. Просто обескураживает, когда ты кайфуешь от игры, а напротив никого.
Многие скажут: «Мир и так плох, зачем еще создавать черноту?» Но такие произведения учат нас милосердию.
Как у тебя родился второй проект, «Порок гостеприимства»?
Денис из «Газели Смерти» хотел сделать трансляцию концертов из разных городов. Я был в Омске, а барабанщик Ваня — в Москве. Я взял материал, который не подходил в «Союз», и на драм-машине сделал ударные, чтобы выступить без барабанщика. Так произошел дебют нового проекта.
Потом в проекте появился Петя Скворцов, который периодически играл в «Союзе» на бас-кларнете; я позвал его в «Порок» в качестве барабанщика. Мы с ним очень давно знакомы, он тоже учился у Брусникина. Он мой давний друг и хороший музыкант, но когда-то давно, еще до «Порока», я стеснялся его приглашать играть. Он очень хорошо разбирается в джазе, и я думал, что ему будет неинтересно играть панк. В итоге мы сыгрались, и получилось что-то другое, отличающееся от Союза.
У тебя часто отправной точкой становится момент, когда ты решаешься что-то предложить.
Да, у меня есть еще одна отличная история про это. Есть американская группа Health, одна из моих любимых. Они дружили и турили с Crystal Castles и Nine Inch Nails, писали музыку для разных игр, в общем, нифига не андеграунд. И в апреле 2022-го они анонсировали концерты в Москве и Питере. Меня это так взбудоражило, я себе места не находил, не знал, что делать. И я просто написал им: «Я художник и создатель самой лучшей группы в России, "Союза озверелых", мы бы хотели выступить у вас на разогреве». И скинул ссылку на Spotify.
Мне ответили через день: «Спасибо, но вы же знаете, как происходит организация и сотрудничество». Я был рад, что они хотя бы ответили. На следующий день вижу в сторис, как они кидают скрин, что слушают нашу музыку и позже пишут: «Блин, у вас крутая музыка! В Москве уже не получится, но в Питере вы можете сыграть с нами. Высылайте райдер!» Мы с Ваней на крыльях летали! Мы официально договорились, но после февраля они отказались приезжать, и мы полюбовно разошлись.
Офигеть! Вот что значит набраться смелости. Скажи, чем отличаются «Союз» и «Порок» друг от друга?
Как сказал Крамб, «Союз» — это рассерженный рок, а «Порок» ближе к индастриалу. В «Союзе» я все песни ору, в «Пороке» преимущественно пою, и там музыка с одной стороны более нежная, а с другой — более шумная, сложная и непредсказуемая по структуре. Четыре года назад, перед первым выступлением «Порока», я думал, что сейчас быстро запишу альбом, хотел сделать это, не заморачиваясь. И вот до сих пор доделываю его, постоянно что-то добавляю.
Ты задумываешься о славе и о том, чтобы остаться в истории?
Будет лукавством сказать, что нет. Вроде бы и глупо думать о том, что останется после тебя в книжках по истории искусств или в музеях... У меня скорее всплывают религиозные мотивы. Я верю во многое, и мне кажется, важно, когда о человеке говорят доброе слово. Хочу, чтобы после меня осталось много добра.
Мне очень нравится твоя живопись и музыка, но она может вызывать тяжелые мысли и погружать в депрессивное состояние. Для меня это такое добровольное ментальное увечье, как читать Достоевского. Даже твоя галеристка говорила о том, что на нее давят твои работы. Интересно узнать, какое у тебя мироощущение?
Непростой вопрос. У меня иногда даже восторг появляется от рождения произведения, и я часто делаю все с хорошим настроением. Вот ты упомянул Достоевского; мне кажется, такие вещи очень нужны. Многие скажут: «Мир и так плох, зачем еще создавать черноту?» Но такие произведения учат нас милосердию. Вряд ли кто-то после прочтения «Преступления и наказания» делал описанное в книге, потому что она наводит на множество размышлений.
Мне кажется, я вижу мир, в котором не хватает принятия, милосердия и доброты. Я уверен, что все люди хорошие, просто некоторые неправильно повернули. Даже моя выставка — она не об убитых оленях, а о поступке, который не отмыть, поэтому все изображено на ветоши. Любой поступок человека остается и никуда не уходит, и далеко не все можно оправдать. Я постоянно задумываюсь о человеке и о том, что делает его человеком. Почему он переступает правила и законы? Даже преодолеть натяжение спускового крючка — это тоже определенное усилие, на которое человек идет, чтобы совершить выстрел. Подобные вещи происходят от отсутствия любви, все плохие вещи от этого. И мне тяжело оправдать мир, в котором отсутствует любовь.
634
03 Марта 2026