Сегодня Алексей Шляков ― профессор кафедры гуманитарных наук и технологий Тюменского Индустриального университета. А в далеком 1985 году, когда появился его первый музыкальный проект, коллектив «НЕва» («Новое Евангелие»), ставший впоследствии одной из знаковых тюменских рок-групп, он был обычным школьником целых 13 лет от роду.
Ему посчастливилось быть свидетелем и непосредственным участником множества важных для тюменской, да и российской рок-сцены в целом этапов ― удивительный взрыв рок-активности перестроечных 1980-х, переходное безвременье 1990-х, далее со всеми остановками. Журналист и музыкант Антон Коваленко встретился с Алексеем, чтобы обсудить роль тюменских музыкантов в развитии сибирского панка, цены на музыкальные инструменты, гастрольную этику 90-х и множество других животрепещущих вопросов.
«Я ХОЧУ БЫТЬ ЛЮБИМ, НО НЕ ВАМИ!»
Феномен сибирского панка хорошо известен всем ― а существовал ли феномен тюменского рока? Можно ли считать его ответвлением сибирского панка?
Феномен такой, конечно, был, обладал своими особенностями музыкальной формы и музыкального содержания, своими социально-культурными особенностями. И с сибирским панком он находился в непосредственном взаимодействии ― можно даже сказать, что тюменский рок дал своеобразный толчок всему широкому понятию сибирского панка.
Черный Лукич, Летов и Янка, Новосибирск и Омск каким-то неведомым образом получили возможность быть широко услышанными, доступными для широкой аудитории именно благодаря Тюмени. В частности, в 1988 году в Тюмени прошел так называемый Фестиваль альтернативной и леворадикальной музыки, можно сказать, первый панк-фестиваль в Советском Союзе.
1988 год, насколько я понимаю, это уже время оттепели ― фестиваль стал возможен благодаря тому, что власти разрешили его провести.
Куча панков приехала, каким-то неведомым чудесным образом им разрешили выступить. Перед этим был 1987-й ― я считаю, это было вообще самое яркое для Советского Союза время. Выходит огромное количество альбомов, мы начинаем видеть рок-команды по телевизору. Воодушевление у народа было. И тогда же в Тюмени проходили «Красные дни студентов», где такое единство людей было! В восемьдесят седьмом году в июне под эгидой Ленинского райкома комсомола проходит первый городской фестиваль рок-музыки, и там выступали рокеры. Впервые власть предоставила возможность самовыражаться. Там я впервые увидел «Инструкцию по выживанию», во всем ее великолепии и безобразии.
«НЕва» там тоже играла, но, слава богу, не осталось никого, кто мог бы вспомнить об этом отвратительном выступлении. В следующем году комсомол тоже сделал подобный проект, второй городской рок-фестиваль ― но «Инструкция по выживанию», «Культурная революция», «Пифайф» и другие команды отделились, желая создать свой панк-фестиваль. Люди во что-то верили, были абсолютно убеждены, что вот сейчас-то что-то изменится, начнется такое счастье! Это удивительно.
Какие были у тюменского рока отличительные черты?
Он изначально позиционировал себя как протест, как оппозицию всему, что есть, и всему, что было. И никак не претендовал на возможность коммерческого продолжения своей идеи. Свердловский рок был готов на определенные коммерческие сделки, что мы видим и сегодня, в общем-то. А здесь изначальный посыл был такой: «Я хочу быть любим, но не вами! Я за оголтелую свободу ― пропадите вы пропадом, но я буду делать то, что хочу!»
Рок-клуб в Тюмени, кстати говоря, был, по-моему, второй в Советском Союзе по времени. (Ленинградский рок-клуб был основан в 1981 году, а Московская рок-лаборатория ― в том же, что и тюменский рок-клуб, 1985-м ― прим.ред.) Социокультурные условия такие сложились ― я вообще пришел к мысли, что в принципе весь советский рок возник благодаря открытию нефтегазовых месторождений. Для формирования такого явления, как рок-музыка, важным условием является материальное благополучие, которое мы к тому времени достигли, закрыв послевоенную разруху.
Возникают нефтегазовые месторождения, которое позволяет экономике идти в рост, и у молодого человека появляется досуговое время, которое он уже не обязан посвящать труду, чему-то еще общественно полезному. Возникает вопрос, чем его занять. Здесь второй момент, что в связи с открытием нефтегазовых месторождений, Тюмень становится центром еще и студенчества. В результате появляется пласт молодых интеллектуалов, которые не обременены ответственностью. Появляется рок-клуб, появляется «Инструкция по выживанию», и от этого уже идут все остальные ветки.
А почему тогда Свердловский рок-клуб, допустим, и омская и новосибирская ветви сибирского панка смогли как-то громче на уровне страны заявить о себе? В Тюмени все эти рокерские дела как будто так и остались довольно нишевым явлением.
Вообще омских и новосибирских панков отделить от Тюмени нельзя, потому что половина состава всех вот этих команд была тюменская. Тюменцы играли в «Гражданской обороне», тюменцы всегда играли с Лукичом, с Янкой. (Музыканты из Тюмени Игорь «Джефф» Жевтун, Евгений «Джексон» Кокорин и Александр Андрюшкин в разное время были участниками групп «Гражданская оборона», «Инструкция по выживанию», «Кооператив Ништяк», «Черный Лукич», «Чернозем» и группы Янки Дягилевой ― прим. ред.).
Такая музыка в принципе не может быть коммерческой. Какие тут главные достоинства ― красиво держать гитару при абсолютном неумении играть, отсутствии слуха и непонимании музыкальных гармоний.
Той же «Гражданской обороне» это не помешало стать феноменом.
Их нельзя в общую канву. Летов ― это все-таки уникальное какое-то явление. Незамысловатые мелодии, которые достаточно навязчивы, незамысловатые аккорды, по которым любой не умеющий может учиться и играть... И совершенно уникальная, неповторимая поэтика, вроде бы, с одной стороны, примитивная, а с другой, в ней глубина смысла и богатство формы.
Обратите внимание ― после этого ничего из Омска все равно не выстреливало. Так что Летов ― явление не столько омское, сколько общероссийское. Всесоюзное.
«СЕТЕВЯЗАЛЬНАЯ ФАБРИКА ― КЛУБ, САПОГОВАЛЯЛЬНАЯ ФАБРИКА ― ТОЖЕ КЛУБ»
Давайте еще о материальной стороне всего этого поговорим. Я когда сам учился в ВУЗе, мы тоже пытались что-то играть. Это был конец 90-х начало 2000-х, материальная база была крайне скудная. У нас были два старых раздолбанных «Урала» в институте, и мы репетировали где-то на акустических гитарах. В начале 90-х, я так понимаю, было еще сложнее. Как и где там доставали инструменты, как договаривались с площадками? Как было возможно в принципе репетировать и особенно писать свой материал?
Группа «НЕва» начала репетировать в 1985 году. Тогда при каждой школе существовал минимальный набор для ВИА: небольшой пультик, колонки без мониторов, гитары «Урал». Когда я поступил в институт, первым делом побежал в центр студенческого творчества, там нам дали несколько адресов. Сетевязальная фабрика ― клуб, сапоговаляльная фабрика ― клуб, в ТЭЦ-1 тоже клуб. Каждый клуб ― репетиционная точка, причем укомплектованная очень неплохим аппаратом. И мы, никем не контролируемые, могли там спокойно репетировать и даже выезжать на концерты. По школам ездили, во дворце пионеров выступали, вывозя свою аппаратуру ― просто писали письмо начальнику ТЭЦ-1 «Просим выделить нам автомобиль», все на честном слове.
Это очень скоро закончилось, конечно. В 90-е вопрос о репетициях в полном объеме уже вообще не стоял. Дома на квартирах в основном репетировали, магнитофон «Сатурн» как основной усилитель... Хуже всех было барабанщику. Искали где-то возможности, где можно порепетировать.
Потом в ДК «Строитель» клуб появился.
«Строитель» давал возможность выступать, но репетировать не предоставлял возможности долго-долго.
Но [рок-клуб] «Белый Кот» же изначально в «Строителе» был?
В ДК «Строитель» в 1993 году Вадим Швец открыл так называемое «Рок-кафе», где по средам выступали по две-три команды. Удивительный звук был, сразу можно было с пульта писать. Это уникальная была совершенно вещь. Потом появился «Black Dog», который курсировал между «Нефтяником» и «Строителем». И, в конце концов, «Белый кот», уже когда Ник Рок-н-ролл приехал. («Белый кот» ― важный для тюменской сцены рок-клуб, директором которого был известный российский рок-музыкант Ник Рок-н-ролл, проживший несколько лет в Тюмени ― прим.ред.).
По поводу записей. На самом деле рядом со всеми этими маргиналами, поэтами, авторами, всегда присутствовали люди довольно-таки финансово обеспеченные. Не знаю, что их привлекало, но они всегда были. Они находились рядом с «Инструкцией», рядом с другими командами. И благодаря им возникала возможность записываться ― при каком-то кафе, при каком-то ресторане, ночью, пользуясь тамошней аппаратурой. Мы первую запись сделали на «Сатурн» ― слава богу, она пропала. Потом на магнитофон «Олимп», она тоже благополучно пропала.
Это времена «Марсельезы» (дебютный альбом «НЕвы», вышедший в 1996 году ― прим. авт.)?
Это еще до. В ДК «Строймаш» некоторое время пребывал курсирующий рок-клуб. Там был зал, где выступали музыканты, и небольшая студия ― мы «Марсельезу» как раз и записали более-менее серьезно. Но это было какое-то чудо ― потому что, оказывается, нужно писать отдельно по инструментам. Мы-то думали сразу, всем вместе, как на концерте ― один залажал и все...
Я когда пришел в 87 году на первый городской рок-фестиваль выступать, и меня спросили: «В мониторах слышно?», я вообще не понял вопроса. Я не знал, что такое мониторы, для чего они нужны. До этого концерта мы выступали на отраженном звуке. Колонки играют, ну слышно и слышно. А оказывается, есть мониторы, есть примочки... Я все не мог понять, как можно сделать такой прекрасный дребезжащий звук на гитаре. Ну и мы добивались этого очень просто ― когда магнитофон перегружаешь, он дает на гитаре искажения очень крутые.
В 90 году я купил себе первую электрогитару Musima. Она, по-моему, немецкая. Была Musima Eterna, которую я купил, и Musima Deluxe 25. За ними все гонялись, другого вообще ничего не было.
А как инструменты можно было вообще купить? Просто в магазине?
Все иностранные инструменты продавались только в комиссионках. В комиссионки они попадали, конечно же, если кто-то власть имущий или сын власть имущего получал возможность привезти инструмент из Болгарии, Польши или ГДР. Эти инструменты были у всех ресторанных лабухов. А лабухи составляли часть первых панк-коллективов, потому что ― ладно, мы не умеем играть, но должен же быть в группе хоть кто-то, кто умеет! В общем, хорошие инструменты нет-нет, да и возникали в комиссионках, но они были очень дорогие для школьника или студента.
Наверное, больше, чем зарплата стоили.
«Урал» стоил в то время 315 рублей, это очень-очень дорого. Бас-гитара стоила 164 рубля. Ну, в принципе, накопить можно было. В 1990 году я был студентом, и у меня была высокая стипендия, 50 рублей. В общем, я накопил и купил за 175 рублей с рук эту гитару. И в этом же году моему тогдашнему гитаристу сказали, что в Курган привезли «Иоланы»! Гитары по 200 рублей, новые, магазинные. И вот они поехали в Курган покупать. А так нет, только с рук. Ну и, в принципе, очень ограниченное количество ассортимента.
Поэтому первый инструмент, которым я пользовался ―это была ленинградская бас-гитара «Орфей», как скрипочка такая была. Когда в школе нам впервые дали инструменты, эти «Уралы» ― это было вообще счастье, конечно, беспредельное! Они неубиваемые. Как-то мы попытались разбить «Урал» грифом об сцену ― ничего, сцена ломается, а гитаре хоть бы что.
«РЕБЯТА, МЫ К ВАМ ПРИЕХАЛИ ПЕСНИ ПЕТЬ, ЗАПЕВАЙ!»
Все знают, что в 90-е и 2000-е разные микрорайоны Тюмени, как и в других городах страны, были криминальными. Как у вас с гопниками и с люберами складывались отношения?
Самое удивительное, что это как-то мимо нас прошло. Это не связано с тем, что я музыкант или не музыкант. Любой человек мог с ними встретиться, и это могло закончиться печально. Как-то у нас был концерт, и его пришлось отложить, потому что толпа гопников пришла бить нефоров. И директор ДК вызывал наряд милиции, чтобы как-то их усмирить. Но меня это как-то не не беспокоило, это какой-то естественный ландшафт был.
Был однажды такой момент. Мы поехали на гастроли на фестиваль «Арт-платформа-97» в Магнитогорск. Ночью решили погулять, а нас перед этим предупредили, что район очень криминальный. Мы взяли водочки, смотрим, идет наряд милиции. Они второй раз нас предупредили, что здесь опасно ходить. А мы веселые, добрые, пьяные, на кураже. Идем и видим: у какого-то памятника стоит толпа, которая подзывает нас. Мы подходим к ним и сразу перехватываем инициативу, говорим: «Ребята, мы к вам из Тюмени приехали песни петь, хотите послушать? Запевай!» И начали акапельно петь. Они не ожидали такого поворота. Послали человека за колбасой, и мы до шести утра там сидели.
Без инструментов даже.
Без инструментов совершенно, пели разные песни. Они спросили: «Во сколько у вас завтра концерт? Мы придем, всех будем бить, кто хлопать не будет».
Те, кому четырнадцать-шестнадцать было в середине девяностых, вот они, мне кажется, столкнулись с этим. А мы как-то уже возрастом были побольше, никто особенно не задирал. Ну быдло, оно бывало всегда. С ними сталкивались и после концерта. Зимой дело было: ДК «Строймаш», два больших зала, в одном идет рок-концерт, в другом дискотека. Их отделяет маленькая дверка. Во время выступления одной группы бритоголовый юноша заглянул и понял, что здесь играют неправильную музыку. Была серьезная драка. Но почему-то это воспринималось не как из ряда вон выходящий эксцесс, а как естественное развитие событий. Я даже не предполагал, что может быть по-другому.
У нас уже были навыки уходить от конфликта определенными разговорами, перебросками понятий. Кто-то знал, как разруливать это все, кто-то был просто очень мускулистый, большой и страшный.
Какими были гастроли в 90-е?
Прямо собственные туры уже поздно достаточно пошли, в начале это были в основном фестивали. Здесь без личных контактов, конечно, никак.
Я так понимаю, это было в основном по собственной инициативе и без каких-то гонораров?
Без гонораров, это однозначно. Плюс еще нужно было находить человека, который дорогу оплачивает. Первые выезды у нас были в Свердловск, потому что рядом. В 90-е мы практически всегда ездили бесплатно, подходя к проводнице. Беспредел, безвластие было повсеместно, поэтому нам позволяли. На третью полку забирались, либо просто в тамбуре сидели ― молодые, сил хватало.
Иногда находились какие-то спонсоры. На ту же «Арт-платформу» в Магнитогорске поехать нам помогало Тюменское телевидение. Оказалось, что это жутко далеко. То есть до Челябинска мы доехали, все классно. Нас спросили: «На поезде поедете?» Мы говорим: «Ой, мы от поезда устали, на автобусе поедем». А на автобусе восемь часов. Восемь часов еще! Привет, Магнитогорск. Приехали в Магнитогорск, в это время там была антиалкогольная компания, сухой закон. Для нас это был удар, конечно.
В конце 90-х и с начала нулевых уже помогали рок-клубы. В Арзамас ездили, в Москву, Ленинград, в Свердловск на всероссийский фестиваль «Уралрок 1998», на котором мы победили. Но со Свердловским рок-клубом что-то не сложилось, не дружили.
Какая-то конкуренция была?
Да, какая-то взаимная нелюбовь. Мы обвиняли их в высокомерии, они отвечали нам взаимностью, и в результате как-то не складывалось. Нет, были люди, которые хорошо с ними дружили. Вероятно, потому, что после того, как Свердловск подарил Советскому Союзу целую плеяду известных музыкантов как «Настя», «Апрельский марш», Nautilus Pompilius, нам казалось, что они задирают нос.
Что сейчас происходит в целом у «НЕвы»?
Ну, у «НЕвы» только акустическая деятельность. Играем в акустике, со скрипачкой, с домристкой. Я в электричестве пока не вижу перспектив. Ну, хотя бы исходя из финансовых соображений, потому что выезжать в электричестве сейчас очень тяжело.
У меня есть свой проект, франко-российский, в эпоху пандемии был создан ―мы его называем Полумифический проект прикладной метафизики «Угрюм-вода». Чисто студийный проект, мы дистанционно работаем с Францией ― я присылаю песню, мне оттуда присылают в записи бас и барабан, я накладываю вокал, отсылаю. В общем, мне нравится.
1383
20 Марта 2025
Материалы по теме