Первый день лета ― для кого-то просто день в календаре, пусть и приятный. Для красноярской же группы «Твое далеко» это их главный виральный хит, песня, которая через несколько лет после выпуска внезапно для всех вдруг взяла и собрала на площадках десятки миллионов прослушиваний. Трудно придумать более подходящий день для большого разговора с лидером и вокалистом группы Сергеем Пастухом. Беседуем обо всем на свете ― о пении в монастыре и праве на собственную песню, о словарном запасе и духовных поисках, о красоте и смерти, о бластерах и стразах. Ну, и о миллионных прослушиваниях тоже, как без них.
«Буду лесоинженером, только возьмите»
Я закончил музыкальную школу и очень хотел пойти в училище, но папа сказал ― закончи обычную школу сначала, а потом делай, что хочешь. Музыкалку я закончил в девятом классе, а за два года ты уже начинаешь сомневаться в своих желаниях. В маленьком городе ― я из Кодинска ― ты просто не знаешь, что такое стать музыкантом. Ты не видишь этого вокруг себя, не видишь для этого занятия никаких перспектив. Музыканты ― это кто? В музыкальной школе работать, что ли? Неохота. А артисты ― это какие-то дяди из телевизора, это отдельный инфернальный мир, он к реальному никакого отношения не имеет. И начинаешь думать ― ну, блин, надо нормальное образование сначала получить.
У нас были районные квоты ― ты если в районе хорошо сдаешь экзамены, набираешь определенный бал, тебе выделяется [в вузе в Красноярске] место. Я приехал поступать на эконом, а там была такая вещь, как «добровольный» родительский взнос. Нам заранее сказали, что это будет 40 тысяч рублей ― огромная тогда для нас сумма, зарплата и отпускные моего отца. Мы приходим на комиссию, а нам называют сумму больше, все поменялось, говорят. Никак не соглашались идти на уступки, сделать через серию платежей ― много вас таких тут, говорят; такое отношение, знаешь, неприятное, высокомерное, будто мы тут с лаптем пришли вымаливать что-то.
А я вспомнил, что к нам в Кодинск приезжал Корпачев Василий Петрович, декан лесоинженерного факультета [Красноярского технологического университета], и я ему тогда предварительный экзамен сдавал, просто на всякий случай. Мы приезжаем в технолагу, я говорю: «Вот, я вам сдавал», он говорит: «Да, да, хорошо, иди сдавай на общих основаниях». Я сдаю экзамены и прохожу на бюджет. Нам говорят: только у нас есть добровольный родительский взнос. Мы с папой думаем: «Ну, все». Но оказалось, что он не 40 тысяч, а что-то вроде 16-ти. Все, я согласен, буду лесоинженером, только возьмите!
В итоге я год пел с Кириллом Петровичем в монастыре на клиросе. Думал, что пойду по этой стезе; мне в монастыре и зарплату платили, приличную по студенческим меркам.
Учиться мне было неинтересно. Но в технологическом была очень сильная самодеятельность ― там работала Татьяна Николаевна Волоткевич, она была главой профсоюза студентов края и очень сильно топила за студенческое творчество. Она меня сразу определила в хор ― я пел в студенческом хоре казачьей и народной песни. Хороший хор был, мы прямо этим горели. Ездили на «Студенческую весну», три раза выигрывали на краевом уровне, ездили в Пермь, в Волгоград.
А параллельно я начал петь еще у Кирилла Петровича Русяева, в духовно-академическом хоре «Неувядаемый цвет». Мне очень нравилось; я начал интересоваться духовным образованием, прослушал курсы по сравнительному религиоведению, ездил даже в командировку к виссарионовцам (религиозная община в Красноярском крае, в народе называемая по имени основателя Сергея «Виссариона» Торопа; запрещена в 2022 году ― прим.ред.) изучать секты. Лет пять я очень сильно этим горел ― философия бытия, космос, душа и вечность; у нас с Кириллом Петровичем бесконечные разговоры на кухне об этом были. В итоге я год пел с Кириллом Петровичем в монастыре на клиросе. Думал, что пойду по этой стезе; мне в монастыре и зарплату платили, приличную по студенческим меркам.
В какой-то момент наш студенческий хор в технолаге стал вести Анатолий Иванович Хлопков. Он художественный руководитель ансамбля «КрасА» (государственный ансамбль народной песни Красноярской краевой филармонии ― прим.ред.), и, когда мы заканчивали, позвал меня к себе в ансамбль, артистом. Я говорю: «Как я пойду, у меня же нет образования». Он говорит: «С голосом у тебя все в порядке, с движением тоже. Остальному я научу». Я отказался сначала, думал, буду дальше петь на клиросе ― а в монастыре нас распустили, сказали, что петь будут только монахи, никаких светских.
Я еще тогда в аварию попал ― чудом выжил, мы четыре раза перевернулись. ГОСы в институте успел сдать, а диплом из-за сотрясения ― нет. Взял академ, уехал к родителям, все лето сидел там и думал, что дальше делать по жизни. Думал пойти мойщиком машин, слышал, они неплохо зарабатывают. И тут вспомнил, что шеф звал в «КрасУ». Предложение в силе, говорю? Да, в силе, говорит. И я пошел в «КрасУ». Всему там учился на ходу ― как вести себя на сцене, как работать с оркестром. На следующий год даже диплом в технолаге сдал, ну, так, для галочки. И остался в «КрасЕ» на 10 лет.
«Никто не бьет по рукам, мол, не смей больше песни писать»
Это был 2008 год, и тогда же открылся клуб «Эра». Там мы с моим другом Сережей Кузнецовым сделали [кавер-проект] «Кузнец и пастух». Баян, гитара, барабаны ― мы столько программ в «Эре» сделали, я как-то считал, у нас в репертуаре было где-то 160 каверов. В какой-то момент я понял: я хочу свои песни. Но я стеснялся, думал: «Ну, кто я такой? Что я могу?» Стихи свои я всегда писал, понятно, но заявить о том, что я уверен в своей песне ― это другое, это тяжело.
А был тогда в Красноярске такой музыкант, может, помнишь ― Антон Прокин. Сложный человек, несколько мрачный, и с виду не нуждающийся во взаимодействии с внешним миром ― но пишет прекрасно, при чем с большим чувством юмора. У него был проект «Лев Котлетов»: «Я умер, это кал, но как в гробу красиво я лежал». Ну потрясающе! Или, «Идешь по улице ― возьми улыбнись, и прохожим приятно, и тебе за*****». Очень талантливо, умел он сделать качельки такие эмоциональные.
Я думал ― вот я, артист филармонии, у меня группа, нас любят, но я ничего не могу написать; а Антон может сделать песню буквально за вечер, тут же записать и спокойно выложить в ВК.
Такой талантливый и плодовитый автор. Я ему говорю: «У тебя, что, нет никакого внутреннего цензора, который тебе мешает?» А он отвечает: «Да пох вообще». И на меня это тогда очень сильно повлияло. А правда, кто мне что сделает? Не знаю, как, но на меня это повлияло. Помогло, не знаю ― не бояться своего слова, что ли?
Когда я пел в «КрасЕ», у нас какие песни были в репертуаре ― казачьи, народные, советская эстрада. Это очень хорошая школа, потому что это мелодизм, это работа с дикцией.
Я попробовал, выпустил песню, сам, без лейбла ― это были «Полевые цветы». И у меня такой азарт проснулся. Оказывается, никто не мешает, кроме моего внутреннего цензора. Никто мне не бьет по рукам, мол, не смей больше песни писать. Был такой страх ― что кто-то скажет, что песни мои недостаточно хороши, какое вообще я право имею песни писать. Можно просто брать и делать. Мне это нужно, я испытываю в этом потребность. Я хочу, чтобы это было моим профессиональным делом, хочу в этом совершенствоваться. Хочу учиться делать это изящно, учиться делать это глубоко.
Когда я пел в «КрасЕ», у нас какие песни были в репертуаре ― казачьи, народные, советская эстрада. Это очень хорошая школа, потому что это мелодизм, это работа с дикцией. Мы оттачивали буквально по слогам все, это очень помогло понять, как работает звукоизвлечение; я очень стал к себе придирчив, чтобы каждое слово было слышно, чтобы всегда было выразительно. Важно понимать, как строится фраза, как ее донести, чтобы было понятно, слышно и классно.
В 2017 году, после окончания очередного сезона в «КрасЕ», я раздумывал над тем, что хочется какого-то дальнейшего развития. Таня Панина, тоже артистка филармонии, собиралась ехать в Москву поступать, и мы с ней обсуждали возможности, куда можно было бы пойти. Так я узнал об экспериментальном курсе в ГИТИСе, магистратуре по музыкальной критике. Оказалось, что я по всем параметрам могу туда пройти. Меня это очень заинтересовало. Там было два бюджетных места, конкурс из человек, наверное, 30-ти, и мне удалось по результатам двух экзаменов пройти на бюджет. Это были два года потрясающего обучения. Поскольку нас было два человека на курсе, практически все занятия были индивидуальными.
Мне как композитору это все было жутко интересно и полезно ― для понимания жанров, понимания критериев критического анализа, связи музыкального и сценического действия. Так я узнал, чем занимается музыкальный критик ― что это по сути аналитика, что у тебя нет критерия «нравится — не нравится», это не про то, что «Я сейчас всем расскажу, как надо». По сути, музыкальный критик ― это как тренер у боксера; его задача не заговнить, а увидеть, где что не так, чтобы помочь это исправить. Я там в итоге написал магистерскую работу о методе работы [Владимира] Панкова в студии SounDrama, о том, как звук рождает действие. Это было очень крутое образование, я безмерно этому месту благодарен.
«Песня ― это всегда про преодоление»
Сначала у меня появилась группа «Дом культуры». Мы с «КрасОй» постоянно ездили по региону, и когда у тебя 5-7 концертов за выезд, ты уже не понимаешь, где именно ты был, в каком городе или деревне, потому что все эти дома культуры часто стандартные. Сталинский ампир, колонны ― в 2010-х, после реновации, там уже и звук стал хороший появляться, и сцены, и кресла новые. Часто это буквально дворец ― приезжаешь в какую-нибудь деревню, и видишь заборы, черемуху, грязь, а вот стоит этот ДК. Время артиста часто так структурировано, что у тебя нет времени погулять, посмотреть место ― ты выходишь из автобуса в ДК, и потом из ДК выходишь в автобус.
И вот у меня сложился какой-то собирательный образ дома культуры ― как будто это такое место силы, место, которое как бы вырывает человека из обычной жизни и перемещает его в иное, магическое пространство. Вокруг может быть разруха, бездорожье и все такое, но вот есть здание с колоннами и сценой, люди туда приходят, и с ними там что-то случается. И поэтому захотелось назвать свою группу «Дом культуры». А потом я узнал, что есть группа «ДК». И я такой: «Блин». Начал про них читать, слушать ― их Летов, оказалось, жутко котировал. Ну, блин, думаю, занято, надо переделывать. И тогда я решил, что можно назваться «Твое далеко». Это одна из первых песен наших была, мантра такая ― «Твое далеко мне кажется близким».
На барабанах с нами в группе сейчас играет Евгений Кузьмин. Гитара, сведение, мастеринг, аранжировочная работа ― это Андрей Овчаренко. Собственно, запись и аранжировку бас-гитары делает тоже он, а еще с нами играет на басу Максим Зайцев ― он звукорежиссер, у него своя студия звукозаписи в Москве, на ближайших концертах в Москве и Питере он будет с нами играть. Остальные ребята красноярские ― Женя в группе три года, Андрей с самого начала. До этого с нами достаточно долго Витя Михайлов играл на гитаре. Сережа Кузнецов тоже с нами какое-то время играл, Леша Наберухин еще.
И вот у меня сложился какой-то собирательный образ дома культуры ― как будто это такое место силы, место, которое как бы вырывает человека из обычной жизни и перемещает его в иное, магическое пространство.
Мне не очень близка концепция, когда люди собираются просто джемить. Это круто, когда люди импровизируют, находят это потоковое состояние вместе, просто это не мой метод. Я люблю довести песню до какого-то готового состояния и потом уже адаптировать ее для исполнения. Я с 2014 года работаю в [программе] Garage Band; у нас репетиции заканчивались в филармонии в два часа, я заходил за Сережей [Кузнецовым], он тогда жил недалеко от филармонии, мы пили кофе и шли сидеть в гримерке «Эры» ― там нет ни окон, ни дверей, знаешь, с игровыми автоматами так делают, чтобы ничего не отвлекало. И мы года полтора вот так стабильно, каждый день, садились, и я работал в Garage Band над музыкой, часов до восьми, пока в клубе никого больше не было.
С тех пор я все делаю в Garage Band, все демки. Я люблю работать в форме, в кристаллической решетке, которую потом можно наполнить. Скажем, могу не доработать басовую партию, а Андрей уже сам, через пальцы, как музыкант, ее адаптирует. Те функции ребят, которые необходимы для их авторского участия, я не беру на себя, но стараюсь свою работу принести уже максимально готовой к дальнейшему оформлению.
Мы все в хороших отношениях, периодически сотрудничаем по возможности. Не было никаких конфликтов, не было такого, что приходилось расставаться, потому что мы друг другу не подошли. Просто есть еще куча дел, в которых ребята реализуют свой творческий потенциал ― Сережа реализует его в звукорежиссуре, он с Земфирой одно время работал, сейчас работает как звукорежиссер с группой «Свидание», с Митей Фоминым. Он умничка и большой молодец, нам в Москве помогает, когда мы приезжаем. Витя реализуется как киноактер. Безусловно, от каждого человека ты получаешь какое-то настроение, которое запечатлевается в музыке. Кто-то спокойный, кто-то более экспрессивный. Когда перекладываешь песни из демки в инструментальную реальность, это всегда такая совместная медитация, общее соглашение поиграть в музыку.
Я столкнулся с тем, что те поэтические образы, к которым я обращаюсь ― их как будто в целом немного. Потому что, понимаешь ― звезды, небо, глаза. Вода, ветер, ночь. Ты спотыкаешься все время об это.
Сам по себе я довольно трагичный человек. Я очень много переживаю, мне свойственны глубокие, больные переживания. Но когда ты эмоцию пытаешься в слово оформить, это всегда про преодоление. Ты преодолеваешь сложные вещи ― какой-то внутренний конфликт, неразрешенный бой с самим собой ― при помощи своего творческого аппарата. Песня ― это как освобождение; это и мне самому точно помогает, да и слушатели часто пишут «Спасибо, ваша музыка помогает жить». Не всегда получается сильно, к сожалению, но когда получается, ты это чувствуешь, чувствуешь, что получилось сказать что-то такое. Опять же, сказать ― это необязательно словом; это и про музыку, про мелодию, ритм.
Музыка звучала у меня в голове с самого детства. У меня и сейчас так бывает ― идешь, и что-то начинает в голове играть. Или просто услышишь краем уха что-нибудь ― можно даже не понять, что конкретно, шум города искажает или еще что-то, но мозг за это цепляется, начинает раскручивать. Иногда я прямо останавливаюсь и начинаю что-то записывать. Бывает, спать ложишься, а в голове начинает что-то вертеться, и думаешь: «Блин, поспать же хотел». Надо записать, а то утром забудешь. Мне нравится это ощущение ― немного похоже на онемение руки, в том смысле, что ты как будто не чувствуешь часть себя, как будто это делаешь не совсем ты. Нравится ловить что-то, что меня восхищает.
Для меня сознательно садиться что-то писать ― это ограничивать себя в возможностях того, что с тобой может произойти. Вот есть у нас песня «Электробой» ― я не знаю, о чем она. Если бы я сел специально выдумывать, о чем бы мне написать песню, я бы ни за что такую песню не написал. Или песня «За руки» ― я не сидел и не думал, про что бы мне написать, про какую часть тела, может, про нос, или про волосы? Я не могу мыслить сюжетами, для меня сюжет так же открывается, как и для слушателя. Если я сам не буду испытывать удивления, этого «Ах!» от песни, то и слушатель не будет, мне кажется.
У меня и сейчас так бывает ― идешь, и что-то начинает в голове играть. Для меня сознательно садиться что-то писать ― это ограничивать себя в возможностях того, что с тобой может произойти.
Я столкнулся с тем, что те поэтические образы, к которым я обращаюсь ― их как будто в целом немного. Может, это даже сравнимо с количеством нот. Потому что, понимаешь ― звезды, небо, глаза. Вода, ветер, ночь. Ты спотыкаешься все время об это, об эти эмоциональные образы, и это обламывает, на самом деле. Хочется еще слов. А где их взять? У меня с песнями, которые уже вышли, бывает, что я, блин, не хочу их петь. В моменте, когда ты их сделал, было интересно, а со временем это проходит, не чувствуешь больше там силы. Я вырос из этих штанов, мне хочется по-другому, более изящно.
Нужно расти, нужно становиться более умным, больше читать ― а современный мир как будто так устроен, что не остается почти времени для чтения. У меня лежит несколько книг, которые я давно хочу прочитать ― «Дон Кихот», например. Это же признано кем-то, да, что «Дон Кихот» ― величайший роман в истории человечества. Достоевский на втором месте. Книги правда влияют ― понятно, что не только книги, но и отношения с людьми, разговоры, впечатления от заката, от вида за окном, от ситуации жизненной. Но и книги тоже ― влияют на глубину твоего мышления, на твой словарный запас. Есть же разница, сто у тебя слов в запасе или десять тысяч, правильно? Я чувствую какую-то свою недостаточность в этом плане. Хочется самому кайфовать от возможностей сочетаний образов и слов, которыми ты можешь пользоваться. А для этого всю эту палитру надо в себя загрузить.
«Как песня выстрелила, для меня большая тайна и феномен»
Больше всего денег приносил Spotify. Как песня «Лес поцелуев» выстрелила, я не понимаю ― миллион семьсот у нее прослушиваний. Сейчас мы работаем с лейблом «Снегири», а до этого я все выпускал сам, через дистрибьютор TuneCore. А TuneCore в какой-то момент ушел из России и перестал монетизироваться. У меня есть друг Паша, он с женой живет в Эмиратах, и когда TuneCore ушел из России, мы все альбомы перевели на него. Паша мне всегда давал отчеты о поступлениях, и в какой-то момент начали капать деньги. Обычно было 30, 40 долларов за квартал, а потом фигакс и раз в 20 больше. Благодаря этим деньгам мы год смогли продержаться на плаву и ездить на гастроли. Гастроли это очень часто минус, но в то же время нужно оставаться на виду, в общественном пространстве ― не будешь этого делать, будет совсем грустно. Ну, и я скучаю по сцене, мне она нужна.
Насчет успеха песни «Лес поцелуев» на Spotify у нас есть теория. Есть чувак Mareaux, продюсер из Лос-Анджелеса ― у него одна песня стала популярна в рилсах, а в ней мелодический ход один в один как в «Лесу поцелуев». Мы начали изучать историю ― песня вышла на год позже нашей, а темп такой же, тональность такая же, как у меня. Более того, у него на альбоме даже есть пара названий на русском языке. Мы думаем ― может, он услышал мою песню, вдохновился риффом и сделал свой бэнгер? У него там реально миллиард прослушиваний. Мы написали ему письмо, так мол и так, мы музыканты из России, написали вот такую песню, вы случайно не ею вдохновились? Он ответил: хэй, чуваки, жаль вас обламывать, но я эту песню выпустил на год раньше вашей на Soundcloud. Там она не стрельнула, а через два года он издал ее на лейбле, и получился хит на миллиард прослушиваний. И мы думаем, что алгоритмы начали нашу песню подкидывать как похожую. Наши полтора с лишним миллиона прослушиваний ― это один процент от его миллиарда.
TuneCore, правда, в какой-то момент совсем перестал с русскими музыкантами работать. У нас даже «Яндекс-музыка» и ВК перестали монетизироваться. Мне пришлось все альбомы отдать лейблу «Снегири»; мы с ними работаем с 2019-го, те альбомы, которые я выпустил до этого самостоятельно через TuneCore, реально больше денег приносили, но тут уж пришлось выбирать, либо так, либо совсем ноль рублей. Вообще на русских стримингах у нас лидирует «Первый день лета», у нее уже больше 60 миллионов прослушиваний. Пик был прошлой осенью где-то, нам за квартал пришло более 150 тысяч рублей, на «Яндекс музыке» было 400 тысяч слушателей. Почему эта песня залетела, я, честно говоря, не знаю. Для меня это большая тайна и феномен. Даже не могу отследить, в какой момент это произошло.
Насчет успеха песни «Лес поцелуев» на Spotify у нас есть теория. Есть чувак Mareaux, продюсер из Лос-Анджелеса ― у него одна песня стала популярна в рилсах, а в ней мелодический ход один в один как в «Лесу поцелуев». И мы думаем, что алгоритмы начали нашу песню подкидывать как похожую.
В прошлом году в начале лета, не помню, то ли первого, то ли второго июня, мы выступали на фестивале «Каникулы», его организует Илья Авербух в Подмосковье, в Красных Горках. И после выступления к нам подошел человек, сказал, что его зовут Алексей Ермолин, и что он продюсер студии «Свободное кино». Мы, говорит, снимаем фильм про скейтбординг, и мне показалось, что ваша песня «Коленки» идеально подходит под сюжет. Таким образом наша песня стала главной темой саундтрека к фильму «Своя в доску»: она звучит там три раза, если не ошибаюсь. Пока не могу сказать, что прослушивания песни сильно увеличились, но фильм только вышел, и многое зависит от проката.
Мы много работали с красноярскими художниками ― с Сашей Каленской, с Юрой Адомейко недавно сделали мерч, там такая футболка со звездочкой, а сзади «Твое далеко»; тираж, правда, так и не выпустили, потому что у нас кончились деньги. Больше всего мы работали с Саней Закировым ― мы с ним подружились, он у меня в квартире жил. Как-то я к нему тянусь ― у него есть свои приколы и сложности, но у него все-таки гениальный способ мышления. Грубо говоря, вот ты разговариваешь с людьми, и тебе обычно понятен общий ход разговора, а Саня делает так, что ты и подумать даже не мог, что в такую сторону можно было пойти.
А там в песне: «Открыт космоса магазин, ты захотела все и сразу, бластеры и стразы, бластеры и стразы». Я долго сам пытался разгадать эту фразу, и подумал, что это такая квинтэссенция всего ― все и сразу, бластеры и стразы, красота и смерть. Богатство и бедность, разрушение и жизнь.
Он делал нам обложку сингла «Бластеры» и говорит: «Что хочешь на обложку?» А там в песне: «Открыт космоса магазин, ты захотела все и сразу, бластеры и стразы, бластеры и стразы». Я долго сам пытался разгадать эту фразу, и подумал, что это такая квинтэссенция всего ― все и сразу, бластеры и стразы, красота и смерть. Богатство и бедность, разрушение и жизнь. Я говорю: «Хорошо, если применять все это на русскую повседневность, я хочу, чтобы на обложке был медведь, бочка нефти, золотая цепь и автоматы». Собрать все русские символы в одном месте. И он в итоге рисует плюшевых мишек с бластерами в цепях. Там было шесть разных персонажей, плюшевых мишек с бластерами. А нам тогда еще нужна была обложка тура, он тоже назывался «Бластеры», и Саня сделал «Утро в сосновом лесу» с этими плюшевыми мишками ― ракеты расположены так же, как деревья. В итоге эти мишки стали его фирменным знаком, стали жить в картинах разных художников ― в «Рождении Венеры», в «Танце», в «Афинской школе». Я имел в виду обычного медведя, а Саня сделал плюшевого, и он в итоге стал его собственным маскотом для переосмысления мировой живописи.
Мне у Гумилева в «Письмах русской поэзии» запомнилась фраза: «Когда мы говорим о море, мы всегда имеем в виду что-то третье». Мне так понравилось, что он перескакивает через второе ― второе это как бы мы с тобой, вот разговариваем, а третье ― это поле, которое рождается между нами, и в нем возникает такое, что ни ты, ни я не могли предположить. Оно вышло не из тебя и не из меня, а мы вместе это собрали. Я оцень ценю такое, прямо жадно ловлю эти моменты. Чего-то подобного я всегда жду от песен. Что возникнет что-то такое, что сильнее тебя, чего ты не предполагал и не планировал. Что я столкнусь с чем-то, что будет не моим, что меня удивит. И когда это происходит, это какое-то чудо.
217
01 Июня 2026
Материалы по теме