Фестиваль уличного искусства «Невечная мерзлота» в Иркутске стал в этом году, возможно, одним из самых ярких партизанских фестивалей стрит-арта в России. При этом он изначально намеренно лишил себя определенных аспектов и преимуществ, которые дают возможность быть замеченными. Фестиваль задумывался как кураторское высказывание — здесь не было опен-колла, а значит не было новостей, репостов, лайков в социальных сетях и прочих возможностей быть замеченными, которые его сопровождают. Каждый участник был приглашен лично, работы тихо появлялись на улицах (а иногда сразу исчезали) — ничего предварительного, никаких громких имен, провокаций или других инфоповодов.
Такая деликатность хорошо согласуется с манифестом «Невечной мерзлоты», в котором декларируются ненасильственные формы высказывания, экологичная работа с городской средой и открытость к диалогу. Его кураторки, уличная художница Лена Сисилева и продюсер культурных проектов и исследователь уличного искусства Юлия Смирнова, подробнее рассказали нам, как проходила «Невечная мерзлота» и чем их подход отличался от других фестивалей уличного искусства. А иркутский фотограф Ирина Бородина собрала оставшиеся от него материалы и превратила их в собственный арт-проект — поместила в буквальную таящую мерзлоту и запечатлела на фотографиях.
ГРОМЧЕ НЕ ЗНАЧИТ ЛУЧШЕ
Бунт и провокация стали синонимами партизанских уличных фестивалей. Обычно это дерзкие, сатирические и привлекательные для широкой аудитории мероприятия. Работы, созданные в рамках «Карт-Бланша» (самый известный партизанский фестиваль уличного искусства, проходит в Екатеринбурге с 2018 года) или его «младшего брата» «ПРОСТфеста» (прошел в 2023 году в Омске, на днях запускает опен-колл на второй сезон), расходятся в интернете как мемы, набирают тысячи лайков и успешно продаются на футболках.
«Невечная мерзлота» явно не имеет такого вирального потенциала. По форме оставаясь таким же абсолютно партизанским, ни с кем не согласованным фестивалем, содержательно «Мерзлота» стремится к характеристикам, практически противоположным всем остальным подобным историям. Это мероприятие чуткое и тонкое, пронзительное и созерцательное. Пока «Карт-Бланш» и другие делают ставку на остроумие, шокирующий эффект или дерзкие политические заявления, деликатные работы на «Невечной мерзлоте» ведут сложный разговор с городом и его жителями и выбирают для него довольно непростые формы.
Моменты подобных неожиданных, но интимных встреч с красотой и странностью, страхами и призраками прошлого, в городской жизни ― с ее визуальным мусором, грубой коммерциализацией, недружелюбной средой и банальным беспокойством за свою безопасность ― сегодня в дефиците. Их можно сравнить с неожиданным знакомством, неспешный ночной прогулкой, наблюдением за закатом или откровенным разговором, где собеседниками не прячутся за шутками и мнениями, позаимствованными из мемов. Это довольно смелый выбор; с ним велик риск быть обвиненным в наивности, сентиментальности, мягкотелости, мелодраме, излишней доверчивости. Есть и вероятность просто остаться незамеченным на фоне громких криков всех остальных. Возможно, те, кто делает такой выбор сегодня, и есть новые бунтари. Искренность ― их новый бунт.
«ХУДОЖНИКИ НЕ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ЗАХВАТЧИКАМИ»
Партизанские фестивали стрит-арта с их иронией и склонностью к форме девизов и кричалок стали воплощением постмодернистского бунта. «Невечная мерзлота» пошла скорее в сторону метамодернизма, в сторону пронзительности, созерцательности, взаимодействия с внимательным зрителем. Как так вышло? Это реакция на что-то? Вам не хотелось бунта, или это он и есть, но в такой форме?
ЮЛИЯ СМИРНОВА: Наверняка у нас с Леной немного разные ответы на вопрос «Как так вышло?». Для меня все наши первоначальные описания смыслов и формы проекта, манифест и объяснение названия — это личная реакция на то, как ведут себя в нашем городе проекты, работающие в сфере паблик-арта. Было почти физически больно читать некоторые комментарии организаторов таких проектов или наблюдать за очередным бесполезным муралом. Поэтому и захотелось сделать что-то противоположное, «подлечить» город и себя. Очень рада, что Лена поддержала эту идею. Приятно осознавать, что в своей боли ты не одинок.
А партизанский-то наш проект — только в идее «Никто не запретит нам любить свой город».
ЛЕНА СИСИЛЕВА: Нам было важно показать стрит-арт с другой стороны — как живую, ненасильственную и внимательную форму коммуникации. Потому что в мире, полном реальных кризисов, особенно хочется, чтобы рядом был кто-то живой, поддерживающий и открытый к диалогу.
Наша первая встреча с художниками прошла в обычном дворе — мы ели пироги и мандарины за заброшенным столом для настольного тенниса и говорили о городе и своих отношениях с ним. Потому что иногда стрит-арт — это еще и очень хороший способ наладить контакт со своим городом, поговорить на равных о том, что касается каждого горожанина. И, конечно, это один из лучших способов проявить заботу и признаться городу в любви.
В своей боли насчет муралов вы не одиноки. Самое большое число негативных реакций в телеграм-канале «Мастеров Сибири» набрала новость о супермурале «Пять веков Томска». Но четко свою позицию про муралы мало кто может обозначить — просто людям теперь такое не нравится, а раньше вроде было наоборот, они считались безусловным благом для города. Может, вы добавите понимания того, что не так с фестивалями муралов (как минимум в Иркутске)?
Ю.С.: Не хочу сказать, что все муралы — это плохо. Но зачастую муралы, с которыми мы сталкиваемся в Иркутске, — это картинки без учета локальной идентичности, которые с тем же успехом могут висеть где угодно. А что делать жителю, который изо дня в день упирается взглядом в картинку, не вписывающуюся в его район? Очень грустно, когда люди в домах с фестивальными работами начинают жить в ожидании капремонта, а организаторы в ответ говорят: «Не нравится — переезжайте» (реальный кейс, случился под одной из моих публикаций в телеграм-канале).
И мы говорим не только о фестивальных работах. Сейчас, когда заказчики паблик-арта — корпорации или власти, это часто вызывает отторжение. В форматах «Заработать политические очки» или просто «Заработать» искренности мало, и горожане это чувствуют. Для меня это все особенно острая тема, потому что раньше я сама работала с такими проектами. Но со временем и количеством переработанной информации взгляд меняется. В том числе поэтому и захотелось сделать «Невечную мерзлоту».
«Иногда стрит-арт — это еще и очень хороший способ наладить контакт со своим городом».
Ю.С.: Мы как-то очень единодушно сошлись во взглядах с авторами, которых позвали на фестиваль — может, поэтому он и получился таким искренним. Чудесно вышло, что участниками стали не только уличные художники, но и авторы с галерейным бэкграундом, фотограф, архитектор, тату-мастер. Такие разные! Но одно явно объединяет — все они Горожане с большой буквы.
А еще в Иркутске беда с кураторской практикой в паблик-арт проектах. Как будто все уже научились «делать» — механику отработали, подрядчиков нашли, гранты осваивать умеют. Но совершенно нет привычки дать себе паузу, подумать: а что ты вообще делаешь с городом? У Лены на эту тему в рамках «Невечной мерзлоты» есть хорошая работа.
Л.С.: Работа «Кто здесь главный» — это как раз моя попытка установить диалог с авторами масштабного фестивального мурала. Он не вписался в городскую среду, не был принят жителями дома и стал наглядным примером того, как бесчеловечна односторонняя коммуникация: иерархично, монументально и без малейшего интереса к обратной связи.
В этом многострадальном мурале нашлась небольшая ниша, и там я разместила разноцветный пластилиновый пикет горожан с плакатами про то, что город — не фон, а художники не должны быть захватчиками. Работа здорово прижилась: нас поблагодарили жители «обмураленного» дома, пикет заметили и даже прокомментировали чуваки из мурального феста, а московская художница Саша Луки, оказавшись в Иркутске проездом, подселила туда своего пластилинового слона. Так что в битве «горожане против муралов» у нас появилось внушительное подкрепление — и, возможно, наконец-то есть шанс быть услышанными.
Вообще, мое и без того непростое отношение к муралам стало еще сложнее в ходе нашего фестиваля, так как помимо уличных художников в нем участвовали и другие специалисты. Мы много гуляли по городу, искали подходящие места для работ, общались с горожанами. Было очень интересно смотреть на уличное искусство глазами архитекторки Алены Семиусовой и увидеть, как горожане взаимодействуют с пространством, вместе с фотографом Алексеем Головщиковым. А Маруся Бычкова, современная художница с академическим бэкграундом, почти убедила меня, что лучший стрит-арт — это не рисовать, а отмывать стены от тэгов и высаживать клумбы. Всем, кто однажды решит рисовать муралы, я советую побольше гулять по городу и внимательно общаться с разными людьми.
ТИХОЕ ВТОРЖЕНИЕ КАК ЕДИНСТВЕННЫЙ СПОСОБ ЧТО-ТО СКАЗАТЬ
Если задуматься, то ведь у условно «классических» партизанских фестивалей стрит-арт, как «Карт-Бланш», все так же, как у фестивалей муралов? Они тоже никого не спрашивают, работы на них зачастую не имеют связи с местом. Скорее это остроумие ради остроумия; они расходятся как мемы по всему интернету и становятся хорошим маркетинговым продуктом, который продается в виде футболок и принтов. Более того, художники не особо внимательны к зрителю, даже насмехаются над ним, как например, Миша Маркер и его работа «Ты» на фестивале «Карт-Бланш» 2018 года — попробуй ее обойди. Вы сами ощущаете, что вы в оппозиции не только к фестивалям муралов, но и к тому же «Карт-бланшу»?
Ю.С.: О, это классный вопрос. Да, формально мы делаем похожие вещи — тоже выходим в город без спроса, тоже работаем с уличным контекстом. Но разница в отправной точке: для нас партизанщина не самоцель, но вынужденная мера. Когда пространство города уже перенасыщено паблик-артом, который никто не просил, тихое вторжение — единственный честный способ что-то сказать.
Мы не в оппозиции конкретно к «Карт-Бланшу» — скорее, к любому подходу, где город становится просто фоном для самовыражения художника. Даже в партизанском формате можно работать не против горожан, а вместе с ними. Вот почему в «Невечной мерзлоте» участвовали не только уличные художники — нам важно было собрать разные взгляды на город. Когда мы встраиваем объекты в пространство, то пытаемся не блокировать, а активировать.
Знаете, это вообще супер интересный кейс — мы говорим про уличное искусство, но сами художники редко разговаривают друг с другом. Мне и правда было бы любопытно услышать от ребят из «Карт-Бланша», как они сами видят свою роль в городе. Потому что когда смотришь со стороны, легко навешивать ярлыки: «Они просто мемы делают» или «Это все самолюбование». В идеале хотелось бы не противопоставлять наши подходы, а понять, можно ли найти точки пересечения (совершенно точно можно).
Л.С.: Юля здорово сказала, и мне сложно что-то добавить. Кажется, что наше время окончательно утратило нейтральность — стало жестким и бесчеловечным. Поэтому в первую очередь хочется быть в оппозиции не другим фестивалям из других регионов, а равнодушию.
Как примерно звучали ваши внутренние правила? Маленькие работы можно, большие — нельзя? На зданиях требующих ремонта можно, на только что отремонтированных — нет? Или как сами участники определяли для себя эти правила? Были ли они вообще, или, может, сформировались только по итогу?
Л.С.: В самом начале фестиваля пожелания были такими: место размещения работы не должно было нести следов заботы других горожан. Мы гуляли вместе и искали такие поверхности, глядя на которые можно было почувствовать, что они никому особо не нужны.
Ю.С.: По моим ощущениям немного не так, сейчас постараюсь сформулировать...
Л.С.: Такие широкие формулировки и разнообразный профессиональный опыт участников фестиваля привели к конфликтной, но интересной ситуации. Место под Глазовским мостом, замусоренное, испещренное тэгами и граффити, показалось Марусе Бычковой именно таким — грязным, брошенным и лишенным заботы. Она перекрыла существовавшие там патриархальные граффити своей живописной женской фигурой. Эта работа вызвала жесткие негативные комментарии граффити-сообщества. Так мы узнали, что место под мостом — чье-то, им дорожат! И девчонкам ни в коем случае нельзя рисовать своих девчонок поверх того, что до этого уже нарисовали мальчишки.>
Ю.С.: Мы изначально сознательно отказались от цензуры, это была принципиальная позиция. На старте каждый автор знакомился с манифестом, но дальше действовал самостоятельно. Если возникали вопросы — мы всегда были готовы к диалогу, но никогда не диктовали, где, как и что делать. Все было основано на доверии: мы, во-первых, приглашали только тех, чьи ценности совпадали с нашими, с духом проекта, во-вторых, заранее принимали их творческую свободу как данность, и в-третьих, осознанно брали на себя ответственность за любое высказывание
Манифест работал не как фильтр, а как точка сборки — общий язык, который позволял нам понимать друг друга без лишних объяснений. Для меня не было вводной: «Работаем только с теми локациями, которые никому не нужны». В моем восприятии мы работали с городом.
Л.С.: Я сейчас вспоминаю, что. конечно же, это были не пожелания. Это на первой встрече Алена Семиусова меня спросила: как понять, что стит-арт ненасильственный? И я предложила свои личные критерии. И потом к ним возвращалась, когда мы советовались при выборе стен.
Лена упомянула о мальчишках, которые против того, чтобы их работы закрашивали девчонки. Как там все было? И у вас примерно гендерный баланс участников и участниц. Это намеренно?
Ю.С.: Короче, весь прикол в том, что я в одинаковой степени и с пацанами, и с Марусей. Они — мои, со всей их граффити-бравадой. Она — моя, с ее смелостью лезть на не свои территории и менять правила игры. И мне вот это вот все безумно ценно.
Потому что по-настоящему круто — это не когда все кивают и делают вид, что все окей, а когда сталкиваются лбами. Да, пацаны орут: «Это наш спот!». Да, Маруся стоит на своем: «Улица — общая». И все они по-своему правы. Но именно так, через эти споры, город и становится живым. Не через тэги и не через политкорректные муралы, а через вот это вот: «Ах ты ж ***! Ну давай, попробуй перекрыть!» — «Да уже перекрыла, че бухтишь?»
Так что и я тут не судья. Я скорее зритель на этом драйвовом матче, где все свои, и все немножко правы, и все немножко нет. И это офигенный процесс. Главное — чтобы после драки не разошлись врагами. А пока все еще в игре. И это круто.
А насчет гендерного баланса — специально такой задачи не ставили.
«По-настоящему круто — это не когда все кивают и делают вид, что все окей, а когда сталкиваются лбами. Именно так, через эти споры, город и становится живым».
ПЕРВЫЙ СТРИТ-АРТ ДЛЯ ДЕРЕВЬЕВ И ЖУКОВ
Как проходил отбор участников? Это в обязательном порядке были только локальные художники и авторы?
Ю.С.: Мы с самого начала хотели говорить о любви к городу, внимательности, уважении к пространству. Поэтому и пригласили только тех авторов, которым действительно доверяем. Без опен-коллов, только личные приглашения.
И очень хотелось работать с нашими, локальными. Со всеми этими чудесными людьми, которых давно знаешь в лицо, но которым не всегда удается пересечься. Познакомить их между собой и посмотреть, что из этого родится.
Можно вернусь к моменту выше про то, что объекты расположены в местах, не несущих следов заботы других горожан. Видите своих единомышленников в проектах вроде «Фасадника», а также в бабушках, высаживающих палисадники, в умельцах, создающих жэк-арт? И какие еще в Иркутске есть подобные инициативы по низовому городскому активизму?
Ю.С.: Это скорее тема Лены, воздержусь от комментария
Л.С.: Как мы уже поняли из предыдущих моих ответов, я не могу говорить за всех художников. Лично я вижу большую разницу между инициативами вроде «Фасадника» и бабушками, которые высаживают цветы в городских дворах — зачастую без какой-либо государственной, а порой и общественной поддержки. Бабушки высаживающие клумбы во дворах — святые!
Мне лично ближе всего независимый исследовательский проект «Город иначе», который с 2016 по 2022 год существовал в Иркутске благодаря ЦНСИО, Елене Коркиной и Михаилу Рожанскому. В рамках проекта горожане и горожанки исследовали современный Иркутск самыми экспериментальными способами: выходили на улицы, задавали вопросы прохожим, брали интервью у бабушек, наблюдали за поведением голубей, внимательно ездили на трамвае, рисовали карты и фиксировали маршруты детей. В общем, изо всех сил пытались установить отношения со своим городом и хоть как-то его понять.
Если не придираться к источнику финансирования, то в Тюмени, например, на «Морфологии улиц» в этом году эта разница между бабушками и городскими проектами почти стерлась. Один из проектов — это исследовательская лаборатория Анастасии Прониной «Палисадник памяти», посвященный как раз бабушкиным цветникам. В Великобритании уже довольно давно существует паблик-арт проект «Партизанское садоводство», где они своими «семенными бомбами» создают цветущие объекты на заброшенных участках. В Томске в этом году проект «Город не бесит» тоже по-партизански закидывает семенами пустыри; кажется, это совместное что-то с садовым центром. Граница между городским субботником и художественным высказыванием немного стирается с учетом развития новых форм для этого самого высказывания. Как вам развитие паблик-арта в такой парадигме?
Ю.С.: Настя Пронина чудесная, на мой взгляд, одна из самых экспертных фигур в уличном искусстве страны сегодня. Но мы как будто бы так далеко не копали. Границы сейчас много где стираются, интересно за этим наблюдать.
С одной стороны, вы были единственным по-настоящему партизанским фестивалем в России в этом году. С другой, случилась ситуация «то никого, то сразу несколько» — практически сразу за вами в Иркутске возник фестиваль невандального уличного искусства «Без следа» с довольно схожей концепцией. Можно предположить, что и участники будут повторятся; весь мир — большая деревня, не то что Иркутск. Омский «ПРОСТфест» тоже объявил опен-колл на второй сезон. Если о последнем можно на «Мастерах Сибири» из первых уст узнать, то, может, сможете рассказать нам о ваших иркутских коллегах? Что вы знаете об их начинании, что о нем думаете? В чем различия между «Невечной мерзлотой» и «Без следа»?
Ю.С.: Конечно, мы здесь, в Иркутске, находясь в одной экосистеме, знаем о многих текущих, зарождающихся идеях. Первым в Иркутске для меня, кто начал говорить о «невандальности» уличного искусства, стал Вася Кузнецов, работающий под псевдонимом «Впишите имя». Для Васи невандальность — это основа его художественной уличной практики. Для нас же невандальность — это не про «не оставлять следа», а «не быть захватчиком, учитывать локальный контекст».
«Без следа» — не проект Васи, но он участвует в нем как автор. «Без следа», насколько мне известно от участников проекта, партизанский только вынужденно. Для него возможно продолжение с грантовой поддержкой. Мы же для себя такую альтернативу не рассматриваем.
Просто сейчас хочется думать, что феномен «то никого, то сразу несколько» — это классический признак того, что идея «невандальности» в разных ее проявлениях созрела и востребована.
Л.С.: По большому счету, мне добавить нечего. Как стрит-артистка, я только рада, что все больше людей выходит на улицы: чем плотнее и внимательнее мы обживаем наш город, тем скорее мы научимся взаимодействовать не только со стенами, но и друг с другом.
Вообще, мне важно в вашей статье отметить всех художников, которые приняли участием в фесте. Юля сказала выше, что мы не рассматриваем грантовое финансирование. Но зато, благодаря нашей коллективной работе, у нас появился другой классный ресурс — видимость в профессиональной среде. А для региональных художников эта штука жизненно необходима.
Ю.С.: Для меня какое-то великое счастье видеть в числе участников уличного фестиваля молодого практикующего архитектора. Алена невероятная! Невероятная внимательность к городу — Алена, не внедряя ничего в городское пространство, смогла создать собственный маршрут в рамках фестиваля.
Л.С.: У архитекторов, конечно, особенно нежные отношения с городом. И я счастлива, что Алена создала свой маршрут, который дает всем нам возможность посмотреть на город ее глазами, увидеть городские дома как нечто живое, заметить такие взаимосвязи, которые мы обычно не замечаем.
Ю.С.: Трогательные фразы на плакатах нашли отклик у горожан, а кто-то даже по личной инициативе помогал реставрировать плакаты.
Л.С.: Крапива как настоящая профессионалка делает свои уличные работы только для самых крутых партизанских стрит-арт фестов. В 2022 году она участвовала в «Карт-Бланше», а в 25-м — в «Невечной мерзлоте»!
Ю.С.: Для Ани тканевые заплатки на деревьях — это первая уличная работа. Ане удалось найти какое-то оптимальное решение: она сочетала актуальные для себя медиумы в этом высказывании. Кажется, ничего органичнее в мире просто не существует.
Л.С.: Мне нравится всем рассказывать, что Аня создала первый стрит-арт для деревьев и жуков. Настолько тонко и органично ее заплатки вписались в городскую среду.
Ю.С.: Очень нравится наблюдать за тем, как Никита укрепляется в позиции концептуального автора, работающего с текстом.
Л.С.: Для фестиваля Никита сделал две текстовые работы, и обе работы вышли за рамки привычных всем текстовых трафаретов. Одна буквально парит в воздухе! Мне прямо любопытно, как дальше Никита будет развивать эту идею, и в каких неожиданных местах мы увидим его поэтичные тексты в следующих работах.
Ю.С.: Кирилл, без преувеличения, гений! А еще я в восторге от того, какие материалы он выбирает для работы. Эпоксидка? Ок. Солнечные батареи? Ок. Я не уверена, что знаю названия всего того, с чем работает Кирилл. Но мне очень нравится.
Л.С.: Да, кажется, что «Невечная мерзлота» открыла новую звезду стрит-арта. Кирилл сразу же стал работать в самых смелых и неожиданных форматах, которых до этого в Иркутске не было — 3Д-моделинг, звуковые инсталляции, управляемая магнитная жижа.
Ю.С.: И Леша гений! Алексей Головщиков — невероятный фотограф и настоящий горожанин. Мне кажется, на наших глазах за время фестиваля родился новый уличный художник!
Л.С.: До феста мы все знали Лешу как мэтра репортажной и городской фотографии. Идешь гулять по городу в хороший денек и обязательно встретишь Лешу с фотоаппаратом. Оказалось, что Леша не просто так ходит по городу — он все время придумывает новые форматы взаимодействия с горожанами и средой. И как же здорово, что «Мерзлоте» удалось выпустить этого джинна на свободу. Теперь Лешу не остановить, новые работы появляются регулярно и после фестиваля.
Ю.С.: Для Маруси это тоже первая уличная практика. И сразу такая яркая! Совершенно точно самая обсуждаемая работа в рамках проекта — это первая работа Маруси.
Л.С.: Маруся, как и девчонки, которых она рисует — это мощнейшая женская энергия, дерзкая и очень честная красота. В начале феста Маруся честно призналась, что лучшая уличная работа по ее мнению — это отмыть какой-нибудь домик от тэгов. А в итоге взяла и сделала самую масштабную и скандальную работу феста. Марусина двухметровая девчонка под мостом — мое самое яркое феминистское переживание этого лета.
Ю.С.: Ева — чудо. У нее получилась невероятно трогательная и органичная серия миниатюрных домиков. Мне очень нравится, что молодые авторы работают с темой сохранения наследия.
Л.С.: Ева в этом году набрала серьезные профессиональные обороты; она участвовала в Лаборатории молодого художника «История одного дома» в Томске, ее работы постоянно участвуют в разных выставках, вместе с другими сотрудниками ЦСИ «Огонь» она собирала стенд ЦСИ на ярмарке SCAN в Красноярске. Для меня особенно ценно, что Ева находит время и на уличные работы, которые так любят горожане.
Ю.С.: Я сильно хихикаю с того, что Вася дважды размещал на фасаде здания свою работу, и дважды эти работы кто-то оперативно оттуда забирал. Верю, что это почитатели творчества Васи пополняют свои коллекции.
Л.С.: Вася — это Вася! У «Мастеров Сибири» есть целая статья про Васю и его невандальный стрит-арт.
Ю.С.: Вика — довольно известная в городе татуировщица, для меня стала открытием ее уличная практика. Признаюсь, когда читала описание к ее домикам, прослезилась.
Л.С.: Вика появилась в самый разгар феста как Белый Гендальф на гигантских орлах. Просто пришла и моментально сделала очень пронзительную и трогательную работу про то, что сейчас касается каждого.
Ю.С.: Даша — это автор, чьи работы я видела по городу, но не знала художника лично. Сильно радуюсь, что получилось вовремя познакомиться и пригласить Дашу в проект. Дискошары на деревяшках — это несусветный кайф.
Л.С.: Даша придумала и сделала такое, от чего замирает сердце! Про такие работы думаешь: «Как мы жили без этого раньше?» Вообразите уровень моего восторга — в самом солнечном городе Восточной Сибири до Даши никто не додумался запускать солнечных зайчиков?!
Ю.С.: Признаюсь, для меня Яна в этом проекте стала открытием. Очень трогательная и деликатная работа с заботой о городе.
Л.С.: Из детского воздушного пластилина Яна долепила утраченные элементы деревянной резьбы! Получились желтые, зеленые и голубые вензеля на черных забытых деревянных домах. Это какой-то уникальный сплав трогательной наивности и дерзкой партизанщины, который не оставляет никакого шанса равнодушию.
Ю.С.: Паша Михайлов — известный скульптор, работающий в команде Даши Намдакова. Я очень рада, что Паша согласился принять участие в проекте и нашел для нас время между своими перелетами в Китай и обратно. Работа Паши — медаль из нержавеющей стали, первая отливка из 20 копий. Мы очень смешно ее монтировали: работа находится на стене одного из любимых иркутских барчиков. Монтировали тогда, когда само заведение еще закрыто, и доступа к электричеству не было. В итоге пришлось подружиться со всеми соседями бара в поисках розетки — самой успешной оказалась дружба с кальянкой напротив. Все еще хихикаю, когда вспоминаю яркий оранжевый удлинитель, висящий на уровне второго этажа из форточки.
Л.С.: Паша включился под конец фестиваля и значительно его усилил. Нержавеющая сталь от галерейного скульптора ― что может быть мощнее и неожиданнее в партизанском фесте?
Ю.С.: Никиту обожаю, он сильный автор. Мне кажется, из всех уличных и выставочных проектов, что я когда-нибудь делала, Никита участвовал в каждом. «Невечная мерзлота» не должна была стать исключением, даже при том, что Никита — единственный иногородний художник в списке авторов.
Л.С.: До фестиваля я знала про Никиту только то, что он очень смелый и дерзкий автор. Его ангарские волки оказались такими же. Они как будто визуализировали все наши споры про город и права художников на него.
Ю.С.: Ну что тут говорить? Лена — это любовь.
Л.С.: В 2022 году я участвовала в другом партизанском фестивале уличного искусства, «Карт-Бланш». Но это был другой город, сжатые сроки и не такой близкий и знакомый контекст. В этот раз все было насыщеннее и глубже. Мой уличный опыт значительно обогатился благодаря каждому участнику фестиваля. Совместные прогулки и разговоры очень этому способствовали.
Но были и еще два неназванных участника фестиваля ― Боря (5 лет) и Роза (3 года), мои дети. В этом году они остались без детского сада, а потому ходили со мной на все прогулки, тусовки под мостом и монтажи работ. И я благодарна всем художникам фестиваля за то, как уважительно они отнеслись к моим не очень профессиональным коллегам.
1311
27 Августа 2025
Материалы по теме