Практически все современное и молодое, что появилось за последние четыре года в художественном пространстве Иркутска, было так или иначе связано с Центром современного искусства «Огонь». Параллельно с бумом молодых и независимых в городе появилась целая серия любопытных работ ― пряничный человек Кто-то, едущий основать Иркутск, вежливый стрит-арт на магнитах, почтовые ящики с проникновенными посланиями на них ― объединенная загадочным псевдонимом: «Впишите имя». Что ж, как и просили, вписываем ― Василий Кузнецов, художник, куратор и директор «Огня». Разговариваем с ним о климате в иркутском художественном сообществе, современном христианском искусстве, не-вандальном стрит-арте и, конечно, о бабре.
«РАБОТАТЬ В МУЗЕЯХ — ТАК СЕБЕ ИСТОРИЯ, ПО КРАЙНЕ МЕРЕ ДЛЯ НАС, У КОГО ШИЛО В ОДНОМ МЕСТЕ»
Ты уже два года как главное лицо культурного центра «Огонь». Как ты себя определяешь?
Думаю, я прежде всего куратор.
Как ты смог стать куратором в Иркутске?
В первую очередь, благодаря образованию. У нас была маленькая группа, всего шесть человек, мы много придумывали, ходили на мероприятия. Перейдя на четвертый курс, я понял, что нужно что-то сделать — у меня не было еще ни одного масштабного проекта. У меня есть друг, Глеб Иваний, иркутский художник — у него академическое образование, но он ушел в концептуальное русло. Мы решили сделать ему независимую выставку («Незримое» — прим.ред.), сняли помещение, я подключил своего приятеля Алексея Талатай.
Это был дебютный проект — сразу с места в карьер, все делалось на кредитные деньги, Глеб до сих пор расплачивается. Это не как в музее на стажировке, нужно было сразу делать все: монтировать, придумывать, рекламой заниматься, тексты писать и каталог разрабатывать. Причем не просто каталог, а книжку с приколами! Текст в ней, который описывал работы, был скрыт от зрителя — страничку надо было развернуть. Это чтобы она соответствовала концепции выставки — концепции незримого.
С этого началась моя кураторская деятельность, и это очень помогло познакомиться с художественной средой в Иркутске. Через несколько месяцев открылся «Огонь».
А где твоя первая выставка проходила?
Мы сняли помещение, и оно совсем не подходило для выставки: в нем было кафе, холл и кухня, где все было в жире. Нам был нужен белый куб, и мы настолько сошли с ума, что заказали натяжные потолки на все стены. Было всего пять работ, но очень масштабных. Скульптуры мощные, железобетонные, по 650 кг. У меня до сих пор трясутся руки после того, как мы затаскивали зеркала.
Как ты попал в «Огонь»?
Мы познакомились с Катей Лазаревой на той выставке. Она пригласила посмотреть, как идет ремонт «Огня»: там все еще после пожара меняли стены, полы, закрашивали копоть. Как только в декабре 2021 года «Огонь» открылся, мы пришли в него волонтерами, но я не смог удержаться и сразу предложил фестиваль «Навсегда».
Я придумал его еще на четвертом курсе для студентов, чтобы получить опыт и разные знакомства. Мы подключали музыкантов, художников, поэтов, всех-всех-всех — в первую очередь, чтобы с ними перезнакомиться. В этом году фестиваль делают в четвертый раз, теперешние третьекурсники, и это очень хорошо. Среди сотрудников у нас в «Огне» есть предыдущие кураторы фестиваля. Работать в музеях — так себе история, по крайней мере для нас, у кого шило в одном месте. Хорошо, что появилась такая независимая площадка, она ни у кого разрешения не спрашивает.
Как на твой взгляд выглядит арт-сцена Иркутска, есть ли в ней жизнь?
Плачевно выглядит. Отчасти мы стараемся ее развивать. Молодое арт-сообщество очень скудное и разобщенное. У ребят, которые состоят в Союзе художников, все есть, а у молодых и независимых нет ни мастерских, ни мест для выставок. К Красноярску есть небольшая зависть — со стороны их сообщество выглядит сплоченным и инициативным, ребята в «Ядре» собираются, что-то делают вместе, стрит-арт, типографский станок там не отдыхает.
У вас разобщенное арт-сообщество?
Каждый двигается самостоятельно, преследует свои интересы; никто не коллаборируется, не обращается за помощью друг к другу. Сейчас стало лучше, не без помощи «Огня» — совсем разные ребята сюда приходят и общаются. Леша Андрусяк занимается стрит-артом — так-то он граффити-райтер, но у него появились работы на холстах. Степа Шоболов имеет академическое образование, но он не академист — работает с массюреалистичной живописью. У них даже совместная выставка получилась хорошая — «Оантология». Есть Никита Е — он пишет рэп и делает уличные работы под большим впечатлением от Шума розового (красноярский уличный художник — прим.ред.), такие трафаретные отпечатки.
Ева Морра начала у нас работать, но с нами она уже давно — мы познакомились на первом фестивале «Навсегда». Недавно мы с ней в моей мастерской пробовали «кухонную литографию» — для этого надо фольгу колой травить. У нас, правда, не получилось, потому что кола была неоригинальная. Такое плотное взаимодействие помогает — мы друг другу рассказываем про опен-коллы, мотивируем, помогаем составить CV-портфолио.
Недавно мы пробовали «кухонную литографию» — для этого надо фольгу колой травить. У нас, правда, не получилось, потому что кола была неоригинальная.
Берем, если работа соответствует законодательству и занимает не больше четырех квадратов.
Какова роль «Огня» в жизни Иркутска?
«Огонь» старается работать с современным искусством, непривычным иркутскому зрителю. Мы понимаем, что Иркутск — в чем-то отсталый город, но хотим показывать ребят, которые не могут выставиться в официальных государственных институциях. Маруся Бычкова у нас ведет наброски, у нее вместе с Артемом Ляпиным была выставка «Холод. Нежность». Лешу Петровского, Сашу Браулова и Марусю объединяет текстиль, сейчас идет их выставка «Переплетения».
Помимо «Огня» где еще собирают современных художников в Иркутске?
Есть мощная галерея — галерея Бронштейна. Относительно недавно она начала приглашать молодых художников и делать интересные выставки, связанные не только с бурятской национальной культурой. Развитие в этом направление чувствуется: они приглашали Гришу Шарова, Лешу Шидловского, наши ребята время от времени там выставляются. Недавно была выставка с ребятами с «ХЭб—ХАба», Амгалан (Ринчинэ, бурятский художник — прим.ред.) приезжал, Аюна (Гарматарова, бурятская художница — прим.ред.). Очень меня это порадовало.
Но там немножко консервативно. Даже Ольга Бронштейн говорила, что некоторые проекты, которые мы делаем, она не рискнула бы сделать. У меня есть экспериментальный формат выставок, где мы отказываемся от своей цензуры, объявляем опен-колл — просто приносите свои работы, и мы вас разместим. Называется «Нумерная выставка». Первая была «Выставка № 16», недавно была «Выставка № 37», в хронологическом порядке. Есть три условия: берем, если работа соответствует законодательству, занимает не больше четырех квадратов и физически ее можно разместить. Поэтому получается такая солянка! На первой выставке я за голову хватался! Но выставки получались, и отклик есть. На первой был 61 участник и около 250 работ, на «Выставке-37» — 152 участника и более 600 работ.
Какой процент современного искусства и искусства академического или любительского?
В основном это изобразительное искусство, есть и музыка, саунддизайн, видеоарт. Академисты, с художественного училища, почти не подаются, была всего пара человек. Современного искусства мало, в основном любительское. Но это позволяет открывать имена. Как раз на такой выставке я познакомился с художницей, которую мы взяли в резидентство и хотим представлять на ярмарках.
Одно время в Иркутске были самоорганизованные пространства — Настя Моляры с Верхоленском, серия выставок у Степы.
Степа Шоболов и его открытая мастерская в «Огне» уже больше года. Он делал независимую выставку «Хроматека». Настя Моляры работает у нас дизайнером. У нее галерея «32 дня», в 2019 году там была мощная выставка. Еще они планировали самоорганизованную резиденцию, но в итоге получилась арт-коммуналка «Вырей» в центре города, где они живут и собирают ребят вокруг себя. В Верхоленске у них дом, который они хотят превратить в арт-резиденцию. На левом берегу еще есть галерея «Че Гевара», я там был два раза на выставках. Ева Морра делала с подругой выставку «Улица Мира» в спальном районе, очень далеко. Я не доехал, мне лень куда-то выбираться.
Учитывая твой опыт работы в поле — есть ли особенности у современного искусства Иркутска?
Нет. Я много об этом думаю. Может, нужно со стороны смотреть, а я нахожусь внутри. Вот когда я думаю про Екатеринбург, мне кажется, что у них все текстоцентрично — но возможно это из-за нашего любимого Владимира Абиха, хоть он и в Петербурге. А когда мы собирали портфолио наших резидентов на ярмарку, работы были максимально разные, какие-то общие параллели найти сложно. Кто-то с холстами, кто-то с графикой, но графика и то разная — цианотипия, коллажи, линогравюра.
«КОГДА ДЕЙСТВИЕ ОБЕЗЛИЧЕНО, ТЫ ПОНИМАЕШЬ — НУЖНО ДЕЛАТЬ»
Тебе заметно влияние «Огня» на художников?
Спустя восемь месяцев после открытия «Огня» я стал директором. Сначала Катя мне предлагала, а я отказывался, но потом у меня был тяжелый период, когда я понял, что не могу без выставок жить — и «Огонь» мне самому дал сильную мотивацию заниматься художественной деятельностью. До этого я понемногу резал по дереву, линогравюру резал — все благодаря своей сестре (Марии Кузнецовой — прим.ред.). То, что я делаю сейчас — стрит-арт, невандальные городские интервенции, экспозиционное — это все благодаря тому, что есть «Огонь», общение с иркутскими художниками и не только. Я слежу за художником Максимом Деминым и его современным христианским искусством. Это перекликается с моей художественной деятельностью — я делал работы на тему национальной культуры и коллективной памяти, и у меня был период христианского искусства.
Как ты в творчестве пришел к современному христианскому искусству?
Я воспитан в православной традиции, у меня была детская Библия. И очень сильно на мое становление как личности и художника повлияла сестра, а она училась в православной женской гимназии. Мы ходили вместе в церковь, она рассказывала про причастие, про исповедь, мы ходили освящать на Пасху яйца и куличи.
В сознательном возрасте я пришел не столько к вере, сколько к культурному феномену христианства, он меня интересует до сих пор. Я начал делать работы на тему синтеза христианства и язычества — например, использую подковы как символ удачи в образе нимба. Мне очень нравится христианское искусство — оно очень лаконичное.
Интересно, что ты не в каноне работаешь, а в своем наборе символов. Пряничный человечек — это автопортрет?
Пряничный человечек — это «кто-то». Я его так называю. И зин у меня называется «Какой-то зин». И псевдоним у меня — «Впишите имя». Отчасти потому, что мне кажется, что личность отдельного человека не важна. Я считаю, что есть дух времени: если бы я что-то не стал делать, это бы сделал кто-то другой. Всегда нашелся бы «кто-то», потому что этого требует время, общество. И пряничный человечек — как раз такой обезличенный, обычный, из детства, вырезанный из бумаги. Это автопортрет, но он изображает любого человека.
Пряничный человечек — это «кто-то». Я его так называю. И зин у меня называется «Какой-то зин».
У меня была серия стрит-арта с памятниками. Возле памятника казакам-основателям Иркутска, где стоит Яков Похабов, я разместил работу с лодочкой и плывущим человечком, на ней написано «Кто-то плывет основать Иркутск». Это была серия: Колчак — «Кто-то спасает царскую казну», Гайдай (он родом из Иркутска) — «Кто-то снимает киношедевры», Ленин — «Кто-то строит коммунизм», ну и «Кто-то летит покорять космос».
Почему тебе важно обезличить героев? Что это дает?
Человеку ставят памятник не за то, какая он личность, а за то, что он сделал. Я прекрасно понимаю: не будь этого человека, памятник бы поставили кому-то другому. Условно — если бы не Ленин, то у нас стояли бы памятники Троцкому. Если бы не Юрий Гагарин, то памятник первому человеку в космосе был бы другим. Почему это важно для меня? Потому что дает понять — можно все делать спокойно и не думать: «Вася Пупкин такой крутой химик, а я Петя Сидоров, я не такой крутой и не войду в историю». Когда действие обезличено, ты понимаешь — нужно делать. Нет у меня конкретного кумира, а есть условная фигура с действиями и историей, к которой я стремлюсь приблизиться.
Ты делаешь тантамареску, где каждый человек может полететь в космос и стать Юрием Гагариным, но существует громкий тезис, что история держится на людях.
История работает с памятью. Вот прочел я «Тошноту» Сартра — я не помню ни одного имени, но помню, что там происходило, принципы, ценности. Из-за этого готовиться к экзаменам мне было тяжело. Я могу перепутать Шопенгауэров с Кьеркегорами, но идею я донесу.
Мне не нравится культура отмены, особенно, когда ее применяют к людям прошлого. Гогена отменяли пару лет назад за то, что он негодяй, расист, извращенец. Мне кажется, нельзя переносить современную мораль на людей прошлого. Отделение того, что сделал человек в художественном плане, от его личности и биографии позволяет сохранить историю культуры.
В своих уличных работах ты часто говоришь об истории Иркутска. Это что-то личное?
Я родился здесь, и до 26 лет за пределы города не выезжал. Отношение к Иркутску у меня менялось несколько раз. Я вырос в отдаленном районе, гопники там были как сыр в масле, а к творческим отношение было не очень дружелюбное, мне было там тяжело. Потом вместе с сестрой я начал открывать для себя центр города. Он очень отличается — он культурный, его строили петербуржцы, многие называют его младшим братом Питера.
В подростковом возрасте я начал интересоваться историей Иркутска. Все детство я фанател по Японии — хотел туда поехать, учить язык. Когда я пошел поступать на японский язык, папа сказал: «Нужно изучать свою культуру, потому что попади ты в Японию, их будет это интересовать». Я понял, что никуда от этого не деться — я носитель русской культуры с сибирской спецификой. И тогда Иркутск я полюбил очень сильно.
Иркутская область на карте России похожа на голову зайца, который смотрит на запад. Эту карту я даже нанес на себя: у меня есть татуировка, где вена — это Байкал и Ангара, и отмечено географическое расположение Иркутска.
Я хочу влюблять иркутян в Иркутск. Раньше я делал марки, эта тема со мной давно, я еще в детстве марки собирал. А сейчас будет новый проект — мне недавно показали спичечные коробки с Юрием Гагариным, и я для себя открыл, что бывают коллекции спичечных коробков. Я заказал себе набор с иркутскими изображениями, некоторых из этих памятников уже нет. Я хочу поработать с ними, сделать увеличенные копии, чтобы иркутяне узнали, что этот город запечатлен.
У меня есть татуировка, где вена — это Байкал и Ангара, и отмечено географическое расположение Иркутска.
Чем так хорош Иркутск по сравнению с другими городами?
Мне сложно сравнивать, я был один раз в Красноярске и три раза в Питере. Иркутск небольшой, всего 700 тысяч жителей. С одной стороны, здесь дефицит активностей, с другой, размеренный образ жизни. Люди не бегут, но и не сидят на месте. Когда я был в Питере, у меня был шок — паническое состояние от большого скопления людей. В Иркутске такого нет. Архитектуру иркутскую я люблю даже больше, чем питерскую, она посвободнее, не такая высокая. Когда гулял по Питеру, думал, что на Иркутск похоже, но как-то тесно — здания выше, меньше, стоят вплотную, идешь как в туннеле. У нас просторнее.
Конечно, еще важна близость к Байкалу, хоть и наша задача говорить, что Иркутск — это не перевалочный пункт. Иркутск стоит того, чтобы побыть здесь пару дней. Единственное что мне здесь не нравится — это зима.
Все стереотипы об Иркутске сводятся к Байкалу и бабру на гербе города.
Кстати, история про бабра — не выдуманная. Примерно такая же, как про единорога на гербе Красноярска. Когда я был в краеведческом музее на экскурсии, краем уха услышал: когда раскапывали мамонтов, рядом находили останки древних лошадей, ну и подумали, что это единороги. В нашем случае раскопок не было, была языковая случайность: «бабр» — это тигр на местном наречии. Когда в XVII веке разрабатывали герб, эскиз герба по дороге в Москву подмыло. Люди посмотрели, что на эскизе написано «бабр» — подумали: «Может, имели ввиду "бобр"?» и тигру подрисовали хвост как у бобра и перепончатые лапы. Так он и получился.
Живите с этим.
Для нас это, наоборот, радость большая - необычно!
«БУДЬ У МЕНЯ АРТ-ГРУППА, Я БЫ ЕЕ НАЗВАЛ "ДЕЖАВЮ", И МЫ БЫ ДЕКЛАРИРОВАЛИ ОТКАЗ ОТ БОЯЗНИ ПОВТОРИТЬСЯ»
У тебя есть работы с почтовым ящиком и есть псевдоним «Впишите имя» — как у тебя возникла тема писем?
Однажды я выставлялся в «Огне», все мои работы были с табличками «Впишите имя». И там стояли девушки: «Что, действительно нужно вписать или это кураторы забыли шаблон заполнить?».
Тема коммуникации для меня одна из основных. Она связана с памятью. Иконические христианские образы — тоже про коммуникацию. Мы не общаемся с ней, как с идолом, но в моем понимании икона — средство, помогающее настроиться на коммуникацию с потусторонним.
Мне повезло, что остались крепления от почтовых ящиков — ящики по Иркутску все убрали, а крепления остались, они очень удобные. И места проходимые, людные. У них остался ореол.
В серии «Почти» три работы. Первая — «Почти запомнил, что нужно говорить в таком случае» — про то, что мне тяжело общаться с людьми, иногда нужно отрабатывать алгоритмы и все схемы общения запоминать. Второе — «Почти тех, кто научил тебя разговаривать» — тут другое значение, дань родителям и сестре, тем, кто учил меня всему. И третье — «Почти себя вольным отказаться» — о том, что раньше мне было тяжело отказываться.
Позавчера придумал новый формат с «открытками» — отправил их другу Глебу и Грише Шарову. Это идеальный для меня формат: я могу рассказать свои новости, порадоваться за другого человека, показать свои линогравюрные марки лишний раз, рассказать о своих любимых художниках. В первом случае использовался Ив Кляйн на лицевой стороне — просто синий прямоугольник. Грише я нарисовал спортсменов Малевича. Я же не могу выйти на улицы и сказать: «Я люблю Кошута!» А на открытке я могу нарисовать стулья и подписать — «художник Кошут». Идеально! Люди узнают про меня, про художника, которому я открытку отправляю, и про художника — классика или современника, который на обложке.
В 60-е была традиция мейл-арта у концептуалистов — пересылка писем или открыток с рисунками. Ты продолжаешь традицию или это искренне прорвалось изнутри?
Конечно, это что-то внутреннее. Недавно я решил, будь у меня арт-группа, я бы ее назвал «Дежавю», и мы бы декларировали отказ от боязни повториться, изобрести велосипед. Если человек будет смотреть на работу и ловить себя на ощущении, что где-то это уже видел — да и пожалуйста!
Начал я клеить марки на улице, и мне стало прилетать от разных художников — «вот такой художник сейчас делает марки», «вот так делали раньше». Почтовые ящики на улице делал в 1970-е московский художник-концептуалист Никита Алексеев. Когда я в лекции про него увидел эти ящики — точь-в-точь мои, только вместо слова «почти» там «почта» — у меня истерика случилась. Такой экстаз! Прошло пятьдесят лет, и я повторил это ненамеренно! Меня это порадовало.
«Почти запомнил, что нужно говорить в таком случае»
«Почти тех, кто научил тебя разговаривать»
«Почти себя вольным отказаться»
Над чем ты сейчас работаешь?
Думается у меня мысль летом сделать фестиваль невандальных городских интервенций. Я не хочу, чтобы Иркутск был очередным городом с фестивалем граффити, а хочу зайти с невандальными интервенциями и подключить новых авторов. Так мы проявим максимальное уважение к архитектуре, ведь у нас есть и деревянное зодчество, и каменные здания XVIII-XIX века. Экология, нацпарки и заповедники, истории вокруг Байкала — тоже важные темы. Летом хочу посвятить фестиваль Великому иркутскому пожару.
Невандальный стрит-арт — потому что у вас много вандализма?
Потому что я всей душой ненавижу тэгеров. Особенно тех, кто ставит свои грязные вонючие тэги на памятниках архитектуры, на красивой кирпичной кладке. Невандальность еще потому, что я не люблю согласования, но не хочу причинять неудобства тем же коммунальщикам. Поэтому я на улице ищу места, где можно что-то закрепить: крючки, гвоздики, перекладинки, привязываю проволокой, примагничиваю на магнитик. У меня право на высказывание в городе такое же, как у любого иркутянина. И если кому-то моя работа не понравится, у него есть право это убрать, такое же, как у меня — повесить. Чтобы нанести тэг, нужно секунд 15, а убрать его это целое дело: подобрать краску, подготовить поверхность, чтобы высохло хорошо. И тэги — это большое неуважение к ребятам из ЖЭКа, к истории города, к собственникам здания.
С обратной стороны работ я начал писать: «Пожалуйста, по возможности не выкидывайте и не воруйте, пусть еще повисит». Они все равно пропадают. Но это меня стимулирует: освободилось место — сделаю еще.
Экологичный подход к стрит-арту — редкая тактика. Это ты такой экологичный, или это популярная иркутская тенденция?
Здесь в стрит-арте я единственный, кто делает так. Все пытаются что-то приклеить, нарисовать. Я даже чувствую некоторое одиночество и отсутствие единомышленников.
Есть еще один экологически ответственный художник — Мария Кузнецова.
Да, (смеется) возможно, у меня это от нее пошло. Сестра на меня сильно повлияла.
1700
15 Апреля 2025
Материалы по теме