Городской драматический театр Шарыпова — практически единственная культурная точка на карте города, где живут меньше 34 тысяч человек. Его история началась еще в 1982 году: тогда в Шарыпове появился народный театр «Фаэтон», который организовала выпускница Театральной академии Улан-Удэ Наталья Желтова. Вместе с самодеятельной труппой она поставила дипломный спектакль — площадкой стал актовый зал одного из общежитий.
За 10 лет в репертуаре «Фаэтона» появились 17 спектаклей, среди которых были и всемирно известные названия: например, «Жестокие игры», «Стеклянный зверинец», «Скамейка». В 1993 году ему присвоили статус муниципального драматического театра — с тех пор он располагается в здании бывшего кинотеатра. «Мастера Сибири» встретились с главным режиссером театра Снежанной Лобастовой — обсудить, как единственный театр в городе с труппой из 12 человек формирует и поддерживает культурное пространство, о котором уже знают за пределами региона.
ДНЕМ РАБОТАЛИ, ВЕЧЕРОМ ЗАНИМАЛИСЬ ТЕАТРОМ
Давайте начнем с того, как вы подбираете материал для постановок, учитывая специфику вашей местности?
Давайте честно: у нас провинциальный рабочий городишко с двумя градообразующими предприятиями: [Березовский угольный] разрез и ГРЭС (Березовская тепловая электростанция — прим. ред.). И театр. Сам город должен был стать территорией будущего: это была последняя всесоюзная комсомольская стройка (КАТЭК — прим. ред.), куда приезжала лучшая молодежь СССР. Построили разрез, нашли залежи угля на 300 лет вперед. И вроде должна была настать эпоха процветания, вот только со временем все пошло не так. Перестройка, финансирование остановили — что-то отрезали, что-то продали и так далее. Но люди той, старой закваски остались, и в том числе благодаря им Шарыпово стал театральным городом — да, я называю и считаю его именно таким.
И основа для этого появилась тоже в 80-е?
Драматический театр Шарыпова начинался как народный театр «Фаэтон». Причем его артистами были как интеллигенция, так и рабочие. Днем работали, а вечером занимались театром. Профессиональным театром мы стали в 90-е, тогда же получили это здание. Реконструкция состоялась в 2003 году благодаря Василию Белому, генеральному директору БГРЭС — умнейший человек, помогал театру и детям. Театр стал выглядеть презентабельно, появился поворотный круг, бархатные кресла — и вот так существуем и сейчас.
Обязывает ли к чему-то вас и нынешний коллектив такая история? Все-таки путь был не из легких...
Никто об этом не думает. Некогда, правда. Единственное, о чем размышляешь: как сделать спектакль так, чтобы все было честно и не стыдно было людям в глаза смотреть. Кроме того, мы же автономное муниципальное учреждение. Театр сам зарабатывает деньги на свои нужды — финансирование небольшое, часть оплаты за ЖКХ, постановка спектакля, фестивали и так далее. Поэтому подумать всегда есть о чем и без размышлений об ответственности перед прошлым.
Провинциальность в голове. Было бы дело любимое, а остальное зависит от человека.
Как строить работу с настолько камерной труппой, как в вашем театре? 12 человек — это буквально один состав на все спектакли.
С камерным театром главная история в том, что здесь врать нельзя. Небольшое расстояние между нами и зрителем в любом случае как-то обязывает. Иногда, конечно, бывает, что материал зацепил, вот прямо по-настоящему запал в душу, а делать не с кем. Поэтому мы, конечно, ищем артистов, но первого попавшегося в труппу тоже брать не станем. Труппа небольшая, нужен артист, который сможет сыграть если не все, то многое. И человек, который пройдет наши фильтры, много чего получает, в первую очередь опыт универсального артиста.
Мы много работаем с хорошей драматургией — и классической, и современной. Участие в различных фестивалях, награды, главные роли... Нет такого, что если мы «провинциальный» театр, то находимся где-то на отшибе театральной жизни. Провинциальность в голове. Было бы дело любимое, а остальное зависит от человека.
У нас ведь великая профессия — когда ты можешь выйти на сцену и о чем-то важном поговорить со зрителями. У тебя есть это право как у человека и как у артиста — выйти и сказать, поделиться чем-то глубинным, сакральным. И если этим мы можем зацепить, заронить какое-то маленькое зернышко, уже есть ради чего жить, выходить на сцену. Мы не ставим задачу всех вылечить или что-то в этом духе, профессия обязывает быть добрее, человечнее, говорить, размышлять о человеке. Невозможно служить в театре, будучи равнодушным.
ДЛЯ МЕНЯ ТАЛАНТ РАВЕН ТРУДУ
Что вы как главный режиссер посоветуете обязательно посмотреть, чтобы сформировать впечатление о Шарыповском театре?
Если любите социальную историю и драму, то, конечно, «Волчок» либо «Солнышко мое ясное!». «Солнышко» позволяет людям не замыкаться только на себе, а «Волчок» — одна из самых сильных пьес Сигарева, как по мне. Одна из свежих премьер у нас — «Записки доктора» по циклу рассказов Булгакова, тоже очень интересная картинка там внутри сложилась. Конечно, в таких маленьких городах, как наш, спектакли не живут долго; мы можем показать их ограниченное количество раз, репертуар быстро сменяется. Поэтому успевайте, смотрите.
А что вам дают фестивали? Вы частые гости на той же «Театральной весне», но это далеко не единственная площадка, куда вы приезжаете.
Каждый такой выезд — это опыт, который не купишь. Театр должен двигаться, развиваться, смотреть, сравнивать, общаться. Пытаться ухватить сегодняшнее настроение, атмосферу, дышать одним воздухом со зрителем, именно сегодняшним, как сейчас говорят: быть в моменте. Нам грех жаловаться: у нас достаточно прогрессивный театр. Приглашаем интересных режиссеров, ставим хорошую драматургию. Работаем с материалом, который может себе позволить не каждый театр — например, «Рассекая волны» Галины Зальцман по мотивам фильма Ларса фон Триера. Деликатная работа, не потерявшая своей остроты. Думаю, это и попало в зрителя.
Работаете ли вы с уже довольно устойчивой тенденцией вовлечения зрителя как соучастника?
В этом плане зрители чего только не видели в нашем театре! На скамейках в католическом храме среди артистов сидели, за столом на сцене ели и пили, решения за героев принимали, кофе на сцене заваривали... Когда зритель находится с нами в одном пространстве — которое раньше было ему недоступно, пусть и находилось на расстоянии вытянутой руки — он становится соучастником, совершает какой-то выбор, определяет твои действия. Тогда он точно ощущает все по-настоящему и не сможет отвертеться.
А как самому театру дается такое «вторжение» в его пространство? Будто бы здесь мы говорим об абсолютно другом способе существования на сцене.
Конечно, для труппы это был новый уровень. Причем в каждом таком спектакле, думаю. Но я всегда за то, чтобы артисту было трудно. Только тогда он растет, и работа для него не превращается в какую-то повседневную рутину, когда в театр можно приходить как на завод. Как бы пафосно ни звучало, но все-таки работа артиста — отдавать часть своей души, работать сердцем. Чтобы он выходил на сцену, начинал говорить, и все переставали дышать. К тому же сейчас такое время, когда нужно каждый раз четко отвечать человеку, зачем ему необходима история, которую мы здесь создали.
С одной стороны, будто бы нельзя определить критерии профпригодности в «отдавании души» и тем более объяснить, зачем другому человеку за этим наблюдать — но при этом сейчас мы говорим об этом как профессиональной категории?
Конечно. Для меня «владеть своей профессией» значит, что ты не можешь сделать хуже определенного уровня. А сделать лучше — это уже другая история, к которой ты приходишь через постоянную вдумчивую работу. Для меня талант равен именно труду. Например, в должностных обязанностях у артиста прописано «создание образа» — и это не про выучить текст, и не про быть одинаковым во всех спектаклях. Хороший артист — это мир, а хороший режиссер может все эти миры собрать и создать какую-то историю. Но как эту историю «пропоет» каждый из артистов — решает уже его дар.
Дело ведь не в технике. Сейчас на первом месте — личность. Если артист выходит, и у него там, внутри, есть о чем рассказать, этого будет достаточно. Если он честно проживет эту отдельную жизнь на сцене, даже не обладая высокой техникой, зрителю будет абсолютно по барабану, в рамках какой школы это происходит. Но это мы не про харизму говорим, а именно про какую-то персональность, внутренние отношения, человечность.
Значит, вы и для себя выбираете какие-то сложные истории, которые будут тяжелы в работе, но дадут рост?
И это тоже. Если бы у меня здесь была большая труппа, и лучшие студенты Москвы в очередь ко мне стояли, может быть, я так сильно и не задумывалась бы. Но мы работаем в поле очень ощутимой конкуренции с более крупными учреждениями. Плюс на нас как на единственном театре в городе лежит определенная ответственность, ведь зритель растет вместе с нами. Хотя, по сути, театр в провинции — уже вызов, по факту существования. Вот такая мы маленькая гордая птичка; живем в театральном пространстве всей России и делаем это заметно.
А в чем сила этой маленькой гордой птички?
В правде. В том, что небольшой коллектив живет и старается делать честные спектакли. Ездит на фестивали, приглашает режиссеров, не боится, не стесняется и только радуется. И все получается.
Сейчас на первом месте — личность. Если артист выходит, и у него там, внутри, есть о чем рассказать, этого будет достаточно.
682
02 Сентября 2025
Материалы по теме