В российский прокат выходит фильм «Волки» — новый триллер алтайского режиссера Михаила Кулунакова. Он дебютировал лентой «Тропа», первым полнометражным фильмом на алтайском языке, где уже обозначился его особый подход: история становится живой тканью, из которой рождается современный миф. В «Волках» Кулунаков еще глубже обращается к прошлому своей культуры, выстраивая напряженный сюжет на стыке драмы и триллера в ландшафте феодального Алтая.
Исследователь кино Владимир Кочарян поговорил с режиссером о том, как снимать кино в регионе без инфраструктуры, как сохранять культурный код и какой шок вызывает столкновение с традиционным укладом.
«МИША, НУЖНО ВЕРНУТЬСЯ И ПОДНЯТЬ АЛТАЙСКОЕ КИНО»
Вы учились в Петербурге — вы понимали, что вернетесь обратно в республику и будете снимать кино там?
Нет, в институте я как раз не снимал ничего, связанного с Алтаем. Когда я поступал, Виктор Федорович Семенюк (советский и российский режиссер-документалист — прим. ред.) поставил мне условие: пока учусь, я не буду общаться с земляками, не буду ходить на землячество и не стану снимать ничего про Алтай. Я эти условия принял и действительно за все время обучения не касался этой темы.
В студенческие годы я снимал совсем другое: у меня были работы по Чехову, помню, еще что-то делал по Сэлинджеру. Так что в университете я сознательно держался подальше от родной темы. После института мы пытались работать с «Ленфильмом», но тогда студия была в очень плохом состоянии: никакого производства, условий для запуска проектов не было вовсе. Я начал работать с Борисом Яковлевичем Эйфманом в «Театре балета»: он экранизировал свои постановки, и мы занимались этими проектами примерно два с половиной года. Параллельно появился проект под названием «Культбюро», который организовали продюсер Анна Гудкова и режиссер Александр Котт. Я присоединился к ним — это была своего рода лаборатория, где участвовали Жора Крыжовников, Никита Сутырин, Антон Бильжо и другие авторы. Идея заключалась в создании киноальманаха о России: каждый писал короткометражный сценарий, и мы впервые пробовали формат питчингов. Тогда победили я, Жора Крыжовников и Никита Сутырин — и каждый из нас снял по короткому метру.
Вот это я впервые и снимал на Алтае: вернулся сюда и сделал короткометражку «Трико». С этим фильмом мы потом участвовали в фестивалях. Именно тогда я впервые встретил якутского режиссера Степу Бурнашова, который рассказал мне о том, что происходит в Якутии. Я был поражен: люди без профессионального образования снимают фильмы на собственные средства, на кредиты — и при этом добиваются успеха, даже окупают проекты. Позже я познакомился с киноведом Сергеем Анашкиным, который занимается национальным кино. Он сказал мне: «Миша, тебе нужно вернуться и попробовать поднять национальное, алтайское кино». Примерно тогда же в Союзе кинематографистов начали говорить, что интерес к региональному кино будет только расти. Так что мысль поехать домой и начать что-то свое постепенно оформилась. Работая над «Трико», я начал заново познавать родную культуру. В итоге в 2015 году мы с супругой переехали в Республику Алтай — уже с осознанием того, что пришло время.
Когда вы вернулись и начали снимать свои фильмы, почувствовали ли вы интерес со стороны самого алтайского общества к кинематографии?
Поначалу все складывалось довольно вдохновляюще. Примерно в то же время, когда мы приехали, вернулись и выпускники Щепкинского училища — театральный курс. Они тоже были полны энергии, горели идеей что-то делать. Первое время Министерство культуры и правительство республики действительно нас поддерживали: давали площадки, помогали с техникой, телевидение, особенно ГТРК, тоже активно подключалось. Но потом все начало меняться. Интерес как будто сошел на нет: кому-то стало не нужно, кому-то неинтересно. Видимо, поменялась власть, министры культуры приходили и уходили один за другим, и ситуация становилась все менее понятной. Честно говоря, я продержался здесь только благодаря поддержке ГТРК и лично директора Татьяны Анатольевны. Уже через год у нас с женой появилась мысль все бросить и уехать в Москву: казалось, что здесь просто невозможно выжить, что все вязнет, будто в болоте. Но именно ГТРК нас удержало: Татьяна Анатольевна предлагала снимать документальные короткие метры, помогала с организацией. Так, шаг за шагом, мы закрепились и стали двигаться дальше.
«Тропа» стала тем самым обрядом открытия дороги, с которого началось алтайское кино
Как же в таких условиях удалось сделать полный игровой метр «Тропа»?
У меня все время стоял перед глазами пример Якутии. Каждый Новый год мне звонил Степа Бурнашов и спрашивал: «Ну что, сколько ты снял?» А я отвечал: «Пока ничего». А он смеялся: «А я уже два снял. А теперь три». И так каждый год. Для меня это было как тяжелый камень, который никак не удается сдвинуть. Постепенно я начал понимать, в чем корень проблемы. В Якутии — своя экономика, своя аудитория, которая идет в кино на своих режиссеров. На Алтае просто нет рынка: кинотеатров мало, дистрибуции нет, инфраструктура отсутствует. Каждый шаг вперед — это буквально борьба с невозможным.
Я снимал двухсерийный документальный фильм про снежных барсов. Во время съемок встретил человека, который в одиночку прокладывал тропу в горах для инспекторов. Место — дикое, никого нет, а он упорно расчищает дорогу. Это показалось мне удивительно метафоричным — как будто я увидел в нем самого себя: человека, который пробивает путь через горы, дорогу, нужную только ему одному. Я написал документальный сценарий о нем и его жене. Позже мы с супругой поняли, что хотим снять игровое, а не документальное кино, и буквально за день переписали сценарий под игровый формат. Так мы выиграли питчинг, получили 500 тысяч рублей. Позже удалось найти еще денег; в итоге у нас было 950 тысяч рублей. Я решил, что мы снимем фильм, несмотря ни на что. Процесс создания этого проекта я воспринимал как обряд открытия дороги — первый шаг, чтобы пробить путь для алтайского кино.
Мы собрали команду из десяти человек, взяли двух актеров и уехали в горы на 27 дней. Там, в горах, мы и сняли «Тропу». Осенью вернулись, я начал монтировать. Была премьера на фестивале «Дух огня», после которой мы устроили небольшой региональный прокат — самостоятельно, своими силами. Тогда я окончательно понял, насколько тяжело делать кино на Алтае. В республике всего около 250 тысяч жителей, пять действующих кинотеатров. Средний билет стоил тогда 120 рублей. Даже если на фильм приходят 10% населения, до кинотеатров реально доходит 3–4%. Это мизер. Я по-настоящему осознал, что на Алтае нет рынка, на котором кино могло бы выжить. Однако «Тропа» стала тем самым обрядом открытия дороги, с которого началось алтайское кино.
«Я ПРОСТО НИЧЕГО НЕ СТАЛ СМЯГЧАТЬ»
Прежде чем перейти к «Волкам», хочу уточнить: вы все время говорите «мы». Я правильно понимаю, что речь идет о вас и вашей жене Ольге, как о соавторах?
Да, совершенно верно. Она — полноценный соавтор. И оператор, и со-сценарист. Обычно это происходит так: я пишу сценарий, она читает и тут же добавляет какие-то реплики, предлагает сцены. Иногда говорит: «А если сделать вот так, будет же гораздо сильнее». И мы тут же это встраиваем. У нас все рождается в диалоге, буквально в процессе.
Это особенно интересно, потому что в ваших фильмах уже выстраивается довольно цельная творческая линия — все пронизано культурным кодом Алтая. А ваша жена ведь не оттуда, она из Петербурга, если не ошибаюсь?
Она действительно родилась и выросла в Петербурге. Но, мне кажется, она уже очень глубоко прониклась нашей культурой. Сейчас она прекрасно понимает алтайский контекст. При этом у нее свой, особенный взгляд, женский. Он сильно отличается от моего: она добавляет мягкости, теплоты, другой оптики. Не скажу, что поэтичности, скорее иной интонации, иной чувствительности.
В то же время мы как авторы всегда стараемся найти универсальный способ рассказать наши истории. Даже в фильмах «Тропа» или в моей короткометражной работе «Изгородь» мы старались, чтобы это было понятно не только внутри республики, но и зрителям, скажем, в Москве. Я до сих пор ищу эту форму: как рассказывать про Алтай так, чтобы это оставалось понятным всем.
В фильме «Волки» вы будто демифологизируете традицию, показываете, что старые порядки не только красивы, но и жестоки. Это осознанная деромантизация или просто так сложился материал?
Наверное, вы правы — можно назвать это деромантизацией, хотя я так специально не задумывал. Просто оригинальная история сама по себе очень жесткая. Я хотел передать то чувство шока, которое она вызвала у меня, когда я впервые услышал ее в детстве из уст моей бабушки. Я просто не стал ничего смягчать. Для меня было важно показать, что эти трагедии происходят изнутри сообщества, а не от внешнего врага. Со временем я понял, что все это — корни будущих революционных событий. Эта жестокость не появилась внезапно, она копилась внутри общества задолго до 1917 года. Все начиналось с семьи, с общины, с иерархии, где один сильный решает за всех. Алтай тогда находился в переходном состоянии — конец XIX века, начало XX века.
Это был период, когда сюда только начали массово переселяться люди. До этого Алтай считался «царским кабинетом», особой территорией, куда переселиться можно было лишь по разрешению. Старообрядцы уже обживались, но массового притока населения ещё не было. И вот в этой точке столкнулись старые уклады, церковь и переселенцы — и начался внутренний разлом
Образ ребенка вообще часто встречается у вас — и в «Тропе», и в «Трико». Какую роль играют дети в «Волках»?
Мне кажется, именно в детях и заключена настоящая драма. Если говорить про «Волков», то все взрослые персонажи живут с какой-то искусственно выращенной ненавистью. Они говорят: «Мы — волки», но на самом деле это не волки, а дворовые псы. У них нет внутренней силы, благородства, только злоба и страх. Они воют не по-настоящему — подделывают это состояние, копируют. А вот дети все переживают по-настоящему. Они чувствуют боль, обиду, несправедливость и принимают все это всерьез. Для меня настоящие «волки» — это именно они, потому что именно в них оседает всё то зло, вся эта кровь, которую пролили взрослые. И потом, когда они вырастут, именно эти дети вернутся уже в эпоху революции с той самой ненавистью, которую им передали.
Когда я снимал документальный фильм про Кайгородова и белое движение, я услышал множество воспоминаний: люди плакали, рассказывая истории своих дедов. И тогда я понял: эта боль передается по наследству, через поколения. И вот об этом — тоже «Волки».
Мне кажется, кино — это лучший способ сохранить традиции своего народа
«ФИЛЬМЫ ОСТАЮТСЯ НА ВЕКА»
Было ли работать над «Волками» легче с учетом уже приобретенного опыта? Была ли республика готова к такому масштабному проекту, где есть и декорации, и костюмы?
Костюмы для фильма полностью делала московская команда. Художники по костюмам и постановке — мои друзья, ученики Дмитрия Владимировича Святозарова. Они приехали сюда и работали вместе с нами. Костюмы частично шились заново, частично собирались из старинных вещей: мы доставали из сундуков бабушкины наряды, перешивали, переделывали. Иногда что-то реконструировали по фотографиям начала XX века. Получилась очень живая, подлинная фактура.
Почти вся техническая группа была московская. Из местных — Оля, моя супруга, как оператор-постановщик, плюс весь актерский состав. В административной части были ребята с Алтая, которые помогали с логистикой, организацией и реквизитом. И, конечно, Амаду Мамадаков в одной из главных ролей — он как наш старший брат, человек, который с самого начала поддерживал и верил в нас.
Как вы думаете, может ли кино сохранить традицию и культуру своего народа?
Мне кажется, кино — это лучший способ сохранить традиции своего народа. Посмотрите на старые грузинские или армянские фильмы, на работы Параджанова — ведь это целый музей, зафиксированный на пленке. Они остаются на века, становятся частью культурного кода. Кино умеет сохранять не только визуальный образ, но и язык, интонацию, ритм жизни, атмосферу времени. Это не просто искусство — это способ оставить след, сделать так, чтобы будущие поколения могли увидеть, как жили и чувствовали их предки.
Возможно, эту беседу будут читать молодые режиссеры — кто-то из Алтая, кто-то из Калмыкии, кто-то из Тувы. Что бы вы посоветовали начинающему режиссеру из региона? Уезжать, поступать в университет, или оставаться и снимать дома?
Это, наверное, самый сложный вопрос. Все очень индивидуально. Кому-то действительно важно поступить в киношколу, получить системное образование, войти в профессиональную среду. Через институт проще: у тебя уже есть база, контакты, дебют, ты становишься видимым для министерства культуры и продюсеров. Так устроена система, и это дает определенные возможности. А кому-то, наоборот, ближе путь самоучки. Сейчас техника доступна, можно снимать хоть на телефон, смотреть кино, учиться монтажу онлайн. Все возможно, если есть настойчивость.
Оставаться или уезжать не принципиально. Важно понять, зачем ты это делаешь. Кто-то захочет остаться и развивать свое национальное, местное кино. Кто-то поедет в Москву, строить карьеру, зарабатывать, снимать большие жанровые проекты. Все зависит от человека. Главное это энергия и честное желание рассказать историю, которая тебе по-настоящему интересна. Не стоит ориентироваться на зрителя, ты никогда не угадаешь, что ему понравится. Единственный критерий это твои собственные эмоции. Если история трогает тебя самого, если у тебя от нее захватывает дух, значит, ты все делаешь правильно.
997
20 Ноября 2025
Материалы по теме