Стив Элкинс — американский режиссер-документалист. Его основная работа — документалки, фиксирующие процессы производства крупных голливудских фильмов, в рамках которой он сотрудничал со всеми крупными игроками, от Marvel до Netflix. В авторских же своих проектах он исследует куда более тонкие и любопытные материи: его дебютный фильм «Диапазон резонанса» был посвящен современным композиторам, а вторая картина «Отзвуки невидимого» изучала параллели между тем, как познают мир традиционные культуры и современная наука. Фильм, на работу над которым ушло около 10 лет, снимался по всему миру.
Трэй Спрюэнс — американский музыкант, участник музыкальных коллективов Mr. Bungle и Secret Chiefs 3, сотрудничавший с такими мировыми звездами авангардной и экспериментальной музыки, как Джон Зорн и Kronos Quartet. Его глубокий интерес к пересечению творческих и теологических мотивов стал одной из отправных точек для «Отзвуков невидимого», в котором он был и участником, и одним из вдохновителей.
В 2014 году оба, по не совсем связанным друг с другом причинам, оказались участниками одного и того же мероприятия в городе Канске, Красноярский край. Элкинс приезжал снимать сегменты «Отзвуков» на Байкале и в Тыве, и его контакты с сибиряками привели к тому, что его фильм «Диапазон резонанса» стал частью программы Международного Канского видеофестиваля. Спрюэнс тоже в нем участвовал — совместное выступление его группы Secret Chiefs 3 с Красноярским филармоническим русским оркестром было концертом завершения фестиваля в том году. По просьбе «Мастеров Сибири» режиссер и музыкант встретились, чтобы вспомнить свой опыт исследования Сибири.
Фотографии предоставлены Стивом Элкинсом и международным Канским фестивалем.
«ПЛЯСКА СМЕРТИ» ПО ДОРОГЕ В КАНСК
СТИВ ЭЛКИНС: Трэй, думаю, можно смело сказать, что нас с тобой сегодня свели довольно необычные обстоятельства. «Мастера Сибири», онлайн-издание о сибирской культуре, предложило нам обсудить тот странный факт, что твоя работа музыканта и моя работа кинорежиссера каким-то образом привели нас обоих практически в один и тот же уголок Сибири в один и тот же год.
Я жил там на замерзшей поверхности самого крупного пресноводного озера в мире, снимая сибирских физиков, которые с риском для жизни пытались зафиксировать неуловимую частицу, с помощью которой можно изучать микроскопическую ткань пространства-времени. А ты убедил оркестр из 85 человек исполнить твою удивительную аранжировку «Пляски смерти», симфонической поэмы французского композитора XIX века Камиля Сен-Санса, вместе с твоей группой Secret Chiefs 3 в маленьком сибирском городе Канске, что примерно в 4000 километрах от Москвы.
ТРЭЙ СПРЮЭНС: Все верно, это было на международном Канском видеофестивале. Город нашли случайно в интернете и выбрали за то, что по-русски «Канский» звучит так же, как «Каннский». Началось все с шутки — типа, теперь в Сибири тоже есть Канский фестиваль, у которого даже есть международное жюри.
С.Э.: Давай, может быть, начнем с того, что ты расскажешь о том, что это был за опыт — отправиться в столь отдаленное место со столь эзотерическим музыкальным проектом.
Т.С.: Ну, это довольно смешная история, потому что первое, что я сделал по прибытии в Сибирь — споткнулся на трапе, сходя с самолета, и впечатался лицом во взлетную полосу. Так что мое первое знакомство с сибирской землей было прямо лицом, так сказать. Дорога в Канск после этого тоже была впечатляющей — уверен, ты в курсе, какие там ямы на дорогах. Мы лавируем между ними на автобусе, в который впихнули 85 человек оркестрантов, которые держат свои инструменты на коленях и подлетают вместе с ними к потолку всякий раз, когда мы наезжаем на яму.
И вот, значит, они все передают друг другу водку, пока мы выезжаем в эту глухомань, где просто ровная земля во все стороны, пустота и ничего не видно. Такая странная, противоположная часть света, когда ты забрался настолько далеко на Восток, что он уже практически снова стал Западом. Место, где невозможно не чувствовать всю невероятную безграничность нашего мира наряду с тем странным чувством сплоченности, что объединяет людей, которым хватает чувства юмора пытаться что-то здесь проводить. В смысле, было бы гораздо проще делать фестиваль где-нибудь в Красноярске, где есть аэропорт и все такое, но им обязательно надо взвалить на себя все свое добро и переться с ним в Канск.
Трэй Спрюэнс
Secret Chiefs 3
Secret Chiefs 3
Когда мы приехали в концертный зал, у меня нога так распухла после падения, что не помещалась в ботинок. Внезапно стало ясно, что у нас реальная проблема. Наш промоутер отвез меня в больницу, которая оказалась офигенным местом — нигде нет света, он включается, только когда кто-нибудь проходит, и вокруг ни души, кроме сотрудницы, которая, безо всякого предупреждения, набросила мне на причиндалы свинцовое одеяльце размером с салфетку и затем резко выкрутила ногу на бок, чтобы сделать рентген. Оказалось, что у меня полноценный перелом. Мне наложили гипс и отправили восвояси, выдав костыли, которые, судя по всему, реально остались там со времен Первой Мировой.
С.Э.: И как же ты выступал?
Т.С.: Да вот так и выступал. С этого началась целая эра группы, когда я гастролировал в гипсе, балансируя на костылях времен Первой Мировой. Полный был п*****.
С.Э.: Ты работал с Красноярским филармоническим русским оркестром, верно?
Т.С.: Да, Путин давал деньги на поддержание этих огромных, еще с советских времен оставшихся оркестров, так что у них были все эти совершенно удивительные традиционные инструменты. Там была, например, целая секция баянистов, а также гусли, один из старейших славянских инструментов. Это нечто среднее между арфой и цимбалом, прекрасная штука. Еще там были домры, которые играют примерно роль скрипок, и балалайки. Целая толпа совершенно офигенных музыкантов.
Secret Chiefs 3 на международном фестивале в Канске
Secret Chiefs 3 на международном фестивале в Канске
Там была целая секция баянистов, а также гусли, один из старейших славянских инструментов. Целая толпа совершенно офигенных музыкантов.
С.Э.: Как тебе вообще пришла в голову мысль исполнить Сен-Санса посреди Сибири?
Т.С.: Ну, в свете того, какая это была редкая возможность — поиграть вместе с оркестром русских народных инструментов — я хотел, чтобы им тоже было прикольно это играть, чтобы мы не ограничивались вещами Secret Chiefs 3. У меня уже была своя собственная безумная транскрипция «Пляски смерти» для Secret Chiefs, и я подумал: «А что если попробовать сделать ее переложение для оркестра?» На партитуру уйдет месяца три работы нон-стоп, но пофиг, давайте сделаем.
С.Э.: То, что вам удалось исполнить такой сложный музыкальный номер с живыми музыкантами в таком отдаленном уголке мира — это просто чудо какое-то.
Т.С.: Да, было видно, что Валерий [Шелепов], дирижер оркестра, был тоже ужасно доволен тем, что у нас получилось. На последней ноте он прямо крутанулся вокруг своей оси, вскинув руки, такой жест триумфа. Оркестру также понравилось играть нашу песню «Vajra», потому что это довольно непростая штука, но им такая фигня была вполне по зубам. Я был бы очень рад возможности выпустить запись всего этого концерта, потому что это реально было нечто особенное.
Красноярский филармонический русский оркестр на международном фестивале в Канске
МЫ БЫЛИ УВЕРЕНЫ, ЧТО ПЕРЕВЕРНЕМСЯ
С.Э.: Какая удивительная история.
Т.С.: Да, мне кажется, что этого оркестра даже больше не существует (ничего подобного, с ним все в полном порядке — прим.ред.). А какие у тебя были первые впечатления от Сибири?
С.Э.: Ну, мы с моей небольшой съемочной командой прилетели в Иркутск, где нас встретил и погрузил в свой Land Rover сибирский физик. Часа два мы ехали через березовый лес, а потом, безо всякого предупреждения, наш водитель съехал с дороги прямо на лед замерзшей реки, где-то недалеко от Листвянки. Вскоре мы проехали под мостом и обнаружили, что мы выехали на замерзшую поверхность самого большого и глубокого озера в мире. Это был полный восторг и ужас одновременно. Байкал по размеру больше Бельгии, в нем содержится 20% всей пресной воды в мире. Можно поставить три небоскреба «Эмпайр стейт билдинг» один на другой, и они все равно исчезнут в его глубинах, очень мало, кстати, изученных. Люди в принципе добрались до дна Байкала только лет за шесть до нашего приезда, так нам сказали.
Лагерь физиков находился прямо на льду, километрах в 40 от берега. Путь к нему они размечали выброшенными новогодними елками — втыкали их в лед в тех местах, где лед был достаточно толстым, чтобы выдержать вес машины. Но вода подо льдом не была спокойной, поэтому лед все равно трескался или вставал дыбом. Там, где трещины были не больше полуметра, наш водитель просто разгонялся и перепрыгивал через них. Пару раз нас крутило на льду, мы были уверены, что перевернемся. Для трещин побольше у него на багажнике лежали доски, из которых он делал импровизированные мостки.
В этом лагере на льду мы прожили с физиками всю следующую неделю. Там не было водопровода, туалета, душа — физики не ходят в душ все два месяца, так что и мы делали так же. Всю воду мы брали из маленькой проруби, которую каждое утро надо было разбивать заново. Еды было мало: иногда все наше питание состояло из сырого дикого чеснока. Единственное, что у них есть там — традиционная русская баня, такое место, где голые мужики льют воду на раскаленные камни, чтобы получился пар, хлещут друг дружку березовыми ветками, а потом выбегают на лед, чтобы окунуться в прорубь. Это важный ритуал, помогающий смириться с суровыми условиями жизни в тех местах. А еще баня улучшает приток крови к коже, раскрывает поры, выводит токсины и излечивает болезни.
Физики были самыми радушными и гостеприимными хозяевами, каких только можно представить. Как полагается обычаем, мы употребили вместе с ними сказочные количества водки. Как-то раз мы за вечер допили Chivas Regal, который я им привез, и полирнули тремя бутылками водки, после чего они достали самогонку, которая в буквальном смысле была практически 100% спиртом. Они настаивали, чтобы мы выпили и ее, пока не осознали, что мы-то не оснащены лужеными русскими глотками, и не признались, что эта штука была в паре градусов от чистого яда, которым можно было бы сжечь горло.
Съемочная группа Стива Элкинса на Байкале
Съемочная группа Стива Элкинса на Байкале
Т.С.: Невероятно. А эти физики, они же использовали Байкал в качестве гигантского детектора для захвата нейтрино, правильно?
С.Э.: Да, что невероятно важно для понимания природы вселенной. Физики полагают, что видимая нам вселенная составляет всего 4 процента всего того, что существует, а остальные 96 — это темная материя и темная энергия, которые скрепляют вселенную, но остаются невидимыми и по большей части неизученными. Нейтрино, согласно теории, возникают при столкновении частиц темной энергии. Так что захватить нейтрино — это все равно что захватить окошко, через которое можно заглянуть в невидимую часть вселенной.
Проблема только в том, что их невозможно захватить. Каждую секунду через твое тело проходит миллионы таких частиц. Если построить стену из свинца от Земли до Солнца, они пройдут через нее беспрепятственно. Даже сверхмассивная черная дыра в центре нашей галактики не способна их захватить. Поэтому что можно построить для захвата таких частиц? Ну, эти сибирские физики полагают, что они ровно такую штуку и построили, и озеро Байкал — единственное место, где она может сработать. Узнать остальное можно из моего фильма.
Две разные традиции, наука и религия, пытаются заглянуть в непостижимое через отверстия во льду.
Т.С.: Из наших самых первых разговоров я помню, что тебя, кажется, интересуют параллели между современной наукой и разными религиозными ритуалами в плане того, что и то, и другое — попытки познать неизвестное.
С.Э.: Однозначно. Например, в православной традиции есть праздник Крещения, когда люди окунаются в прорубь. Верующие опускались в ледяную воду Байкала через прорубленый во льду крест. Физики на Байкале делали похожие по форме проруби для дайверов. Две разные традиции, наука и религия, пытаются заглянуть в непостижимое через отверстия во льду. И тем, и другим для этого нужно сначала совершить паломничество в это отдаленное место тишины и уединения, чтобы попробовать там воспринять невидимое. Ближе к берегу похожие лунки делают рисковые семьи, устраивающие на льду самодельные поля для мини-гольфа (смеется).
Вообще, Байкал — удивительное место. Там, например, есть перкуссионная группа, участники которой поняли, что большие фрагменты льда могут обладать особым неземным звучанием и превращают участки льда на поверхности озера в ударные инструменты. Дайверы там создают подводные храмы для других пловцов. Незадолго до нашего приезда прошла олимпиада в Сочи, и кто-то придумал, как олимпийский факел может гореть под водой — дайверы передавали его друг другу подо льдом Байкала на его пути с Северного Полюса в космос.
В Сибири с нами в целом происходило немало удивительных вещей, связанных в том числе и с твоей историей. Например, с Байкала мы поехали в Тыву, 30 часов на поезде, и по пути у нас была остановка в Красноярске на несколько часов. Наши московские друзья сказали нам, что нас там встретят их знакомые, и среди них, представляешь, оказался один из организаторов вашего выступления в Канске! Мы общались буквально пару часов, и Сергей в какой-то момент назвал твое имя, не зная, что мы знакомы, что фильм, который я приехал в Сибирь снимать, был отчасти вдохновлен нашими с тобой беседами о теологии, и что ты в нем тоже участвуешь. Какова вероятность такого?! Все эти открытия вдохновили Сергея взять мой фильм «Диапазон резонанса» в программу Канского фестиваля — в том же году, когда вы на нем выступали!
Стив Элкинс в Тыве
КАЖДЫЙ ЗВУК СОДЕРЖИТ В СЕБЕ МОДЕЛЬ МИРОУСТРОЙСТВА
Т.С.: С ума сойти. Похоже, в Сибири мир действительно тесен.
С.Э.: Да, «Тесен мир в Сибири» — готовый заголовок для этого материала. Есть в музыкальных культурах этой части света что-то такое, что пересекается с тем, что ты исследуешь в своей музыке?
Т.С.: Бассо профундо. Это самый низкий из возможных регистров человеческого голоса — ниже баритона, ниже баса. Он часто используется в хоровой музыке русской православной церкви. Бывает, что дьякон использует его во время богослужения — у Эйзенштейна есть фильм, в котором дьякон начинает песнопение с самой низкой возможной ноты, а оттуда переходит на самый верх своего вокального диапазона. Иными словами, он поднимается с самого низа на самый верх. Теологический смысл довольно понятен.
С.Э.: Удивительно, какое множество теологических идей можно передать при помощи музыки и звука. Что ты как раз много исследовал в своей музыке.
Т.С.: Мне кажется, что это очень интересно — как разные культуры формируют музыкальные языки священного. Прямо можно отследить, как это меняется при миграции с места на место, как произошло с византийской музыкой в России — это все укоренено в еще в музыкальных традициях эллинистической культуры, но оно меняется, когда попадает в пространство священной музыки. Теперь в деле больше не участвуют музыкальные инструменты, а только один священный инструмент, человеческий голос. В этом случае резонирующей камерой становится человеческое тело, в котором нет такого разделения континуума звука, как, например, на грифе гитары. Так что все эти эллинистические музыкальные принципы при миграции в Россию стали частью бОльшего континуума чистого звука, того, которое может издать человеческое тело.
С.Э.: Использование человеческого тела как инструмента резонанса для взаимодействия с неким большим континуумом звука — это как раз история про тувинских горловиков. Это было второе направление наших съемок в Сибири — из Красноярска мы поехали в республику Тыва, где встретились с Валентиной Сузукей, ведущей специалисткой по тувинскому горловому пению хоомей. Вместе с ней мы путешествовали по деревням Тувы и Монголии, Казахстана и Китая, встречались с музыкантами, шаманами и изготовителями инструментов.
Здесь тоже есть, что обсудить с теологической точки зрения — Валентина нам рассказывала, что в горловом пении есть три уровня звука, бурдон (этакий сверхнизкий, басовый, постоянно тянущийся звук), обертон и основной звук, воспроизводящий мелодический рисунок. Это соответствует трехуровневому устройству мира в шаманском мировоззрении — верхний, средний и нижний миры. Все они связаны, как и звуки в горловом пении — без бурдона не может быть обертонов, пропадает все сразу. Получается, каждый звук как бы содержит в себе всю эту трехуровневую модель мироустройства. Более того, коммуникацию с духами шаманы тоже осуществляют при помощи звука. Не только с духами, но и с природой вокруг — один музыкант сказал нам: «Видите эти горы? Их силуэт — это и есть мелодия, которую я пою».
Т.С.: Это немного другая история, но в то же время в разговоре о резонансе внутри храма в контексте священной музыки не обойтись без обсуждения естественных обертонов, которые может производить человеческое тело в состоянии «покоя». Это отправная точка, потому что когда добавляешь в эти взаимоотношения музыкальный инструмент, сразу появляется какая-то дистанция. В монастырях часто замечаешь, как серьезно монахи к этому относятся.
С.Э.: Ты же как-то внедрял византийскую музыку в собственное творчество, верно? Помню, в одну из наших последних встреч ты говорил о том, что сочиняешь произведение, в котором должны сойтись византийский хор и трэш-метал.
Т.С.: Я все еще пишу его — видишь, как медленно я работаю. К слову, у меня есть один странный инструмент, его сделал один православный русский священник — гитара с грифом, на котором он воспроизвел свое представление о византийской тональности. При этом в византийской музыке не было никакого своего эквивалента гитары. Так что я думаю, что это нереальная затея — прикоснуться к священной музыке в рамках того, что делаю я, что можно воспринимать просто как такие стрелки компаса, обозначающие священные и дьявольские устремления сердца. Моя музыка живет на поле боя между ними.
1755
21 Апреля 2025
Материалы по теме