В Красноярске прошла выставка «Столбы, день 36525-й», посвященная 100-летию заповедника «Красноярские Столбы». Это масштабный кураторский проект, построенный на архивных и полевых исследованиях, наблюдениях ученых и художественных рефлексиях. Сегодня «Столбы» — один из старейших заповедников России и уникальное природное явление, сформировавшееся около 10 миллионов лет назад. Однако выставка говорит не столько о геологических масштабах времени, но прежде всего — о внимательности, преемственности и ежедневной работе человека, осмысляющего природу, где через гербарии, дневники, видеонаблюдения, скалы и цитаты кураторы собирают непрерывный поток наблюдений, в котором нет главного события — есть только процесс.
Валерия Новицкая поговорила с Оксаной Будулак, одной из участниц кураторской группы выставки (в состав которой также вошли Надя Котова-Крушинская, Анна Андреева и Надежда Казанцева), о том, как искусство может работать с научным знанием, почему клещи становятся острой темой, как ученые балансируют между невмешательством и необходимостью регуляции, и почему природа нуждается не столько в защите, сколько во внимательном присутствии.
ИЗ ГЛУБИН ГЕОЛОГИЧЕСКОЙ ПАМЯТИ
Ваша художественная выставка посвящена жизни «Красноярских Столбов». Можете рассказать, в чем заключается их значимость?
Столбы — это уникальное место, и, на мой взгляд, Красноярск во многом особенный именно благодаря им. Сегодня это национальный парк «Красноярские Столбы», хотя воспринимается он как пространство, объединяющее множество смыслов.
Во-первых, это заповедная территория с обилием скалистых ландшафтов. Именно поэтому Столбы привлекают альпинистов и столбистов. Но это не только скалолазание. Для многих людей Столбы — возможность оздоровиться, а для кого-то — путь к так называемому «красноярскому долголетию». Это идеальное место для тех, кто хочет отдохнуть от городской суеты. Несколько часов тишины в таежном лесу, без связи и уведомлений — настоящее благо, особенно для тех, кто устал от ритма мегаполиса.
Конечно, можно встретить красноярца, прожившего здесь всю жизнь и ни разу не побывавшего на Столбах, но это скорее исключение.
Проект приурочен к столетию национального заповедника, но как природный объект эти скалы существуют гораздо дольше. Расскажите, как вы подошли к исследованию этого вопроса и было ли для вас это вообще важно?
В ходе работы мы столкнулись с интересной проблемой — геологической неизученностью территории. Причина не в отсутствии интереса, а в нехватке специалистов: в штате заповедника попросту нет геологов. Основную научную работу там выполняют ботаники, которые вынуждены заниматься всем подряд
Мы решили восполнить этот пробел и создать для выставки геохронологию — наглядную инфографику, показывающую этапы формирования Столбов. Это был восемнадцатиметровый рисунок, на котором мы обозначили ключевые периоды их появления, чтобы подчеркнуть, что эти скалы гораздо старше ста лет. Однако, пытаясь найти точные ответы, мы обнаружили, что ученые до сих пор не могут однозначно определить возраст Столбов.
Я работала со множеством источников. Основными из них стали Агентство по недропользованию и Музей Средней Сибири в Красноярске. Научным консультантом проекта стала заместитель директора по науке заповедника «Красноярские Столбы», доктор биологических наук Анастасия Кнорре, отвечающая за всю научную деятельность в национальном парке. Она пояснила, что практически все геологические данные — это статьи, написанные исследователями, проходившими через территорию Столбов по пути к другим объектам. То есть они проводили краткие изыскания, составляли отчеты и передавали их заповеднику, не углубляясь в детали.
С другой стороны, у нас был консультант из самого заповедника — главный лесной инспектор Игорь Ковач. Он много лет занимается просветительской работой на Столбах и создал интересную 3D-модель, иллюстрирующую различные исторические периоды формирования скал. Это оказалось особенно полезным. Хотя точных дат нет, общее понимание происхождения Столбов у специалистов схожее. Согласно этой версии, магма выделилась из земных недр, застыла под поверхностью, а затем в результате выветривания и трещинообразования начала появляться на дневной поверхности. Форма скал во многом определяется ветром. Такие образования называют «ветровыми останцами».
Однако для нас главным было установить хронологию. В итоге мы пришли к выводу, что история Столбов начинается около 600 миллионов лет назад, в докембрийскую эпоху. Само формирование скальных массивов произошло примерно 400 миллионов лет назад, в ордовикско-силурийский период, когда породы уже были застывшими под землей, и оставалось лишь ждать их постепенного выхода на поверхность.
Помимо 3D-модели и визуализации геохронологии, в экспозицию вошла карта геолога Бориса Струнина, обобщающая все проведенные до нас изыскания. Мы ссылаемся на нее в выставке и приводим цитаты из книги Петра Чихачева — члена Русского географического общества, одного из первых исследователей этого региона, который подробно описал Столбы.
Если внимательно посмотреть на карту, становится понятно, что уникальные выходы мантии земной коры начинаются уже у Шумихи на левом берегу Енисея — Столбы представляют собой открытую геологическую лабораторию, где прослеживается история Земли от докембрия до наших дней. Но это не только рай для геологов: палеоэкологи и экологи находят здесь реликтовые степи с липой, уцелевшие с до-таежных времен, а болота хранят в торфе данные о климате и растительности последних пяти тысяч лет. С 1925 года эта территория под охраной, и сегодня Столбы — эталонный таежный заповедник и уникальный научный полигон, где в естественных условиях изучают, как развивается и меняется природа.
Получается, Столбы выступают как хранилище природной памяти; можно сказать, что это естественный архив. Интересно, что несмотря на сложности с датировкой, в названии выставки вы используете очень точную и «человеческую» цифру — 36 525 дней. Почему?
Число 36 525 — это просто подсчет дней в ста годах, но оно также символизирует важность рутины — тех повседневных наблюдений, на которых строится наука. Именно ежедневная, кропотливая работа исследователей позволяет в итоге делать крупные выводы.
Когда мы выбирали название, у нас было множество идей. Одна из самых любимых — «Хлопок одной ладони», красивый философский образ. Но мы поняли, что он слишком абстрактный для выставки, которая говорит о конкретном взаимодействии человека с природой, о внимательности, наблюдении, осмыслении. В итоге мы решили сделать акцент на повседневности — как в дневнике лесника, где каждый день зафиксирована простая, почти бытовая деталь. Например, «бобер грызет деревья, хруст слышно аж за сто пятьдесят метров». Эти повторяющиеся моменты, будто ничем не примечательные, стали для нас ориентиром.
Я часто говорю, что Столбы празднуют свой день рождения каждый день, в отличие от людей. Если посмотреть на временной промежуток между, скажем, девятью миллионами лет назад и 1700-м годом, это гигантский скачок. Все, что касается их формирования, фактически завершилось еще десять миллионов лет назад. Столбы существовали в молчании, оставаясь неизменными. Когда только начали появляться человекоподобные существа, Столбы уже были сформированы. Они были до людей.
Но сто лет — это важная дата, связанная с осознанным решением человека сохранить природу. Вся выставка посвящена тому, как мы, люди, сталкиваемся с величием природы и осознаем свою маленькость, особенно на фоне современных экологических и биологических кризисов.
ВЗГЛЯД, ЧТО НЕ НАРУШАЕТ ПОКОЙ
Мне кажется, что роль Заповедника проблематизирует острый вопрос отношений между человеком и природой. Как этот вопрос отразился в вашем проекте?
Да, в ходе общения с учеными мы услышали множество историй — не только о «Красноярских Столбах», но и о других заповедниках, например, Кавказском биосферном заповеднике или Йеллоустонском, где, к сожалению, исчезла реликтовая сосна. Так перед нами открылась важная тема: вмешательство или невмешательство человека в природу. Это сложный и болезненный вопрос, который заставляет задуматься о последствиях любого выбора.
Например, если не регулировать численность хищников, природный баланс нарушается. Мы услышали, что в некоторых регионах популяция хищников резко выросла, и они уже выходят в города.
Но в самом заповеднике, где прямое вмешательство запрещено, ситуация схожа. Например, численность медведей в три раза превышает норму. Я спросила: «Как вы поддерживаете баланс, если не можете регулировать популяцию?» Мне ответили, что они сами себя балансируют. Появляется каннибализм — сильные поедают слабых. Тогда понимаешь, что природа способна к саморегуляции. В пищевой цепи всегда есть свой хищник.
В этом контексте особую ценность представляют Летописи, которые ведутся в заповеднике с 1925 года — это не просто записи, а масштабная система наблюдений за погодой, животными и растениями, из года в год формирующая архив знаний. Мы сразу поняли: это настоящая Big Data задолго до цифровой эпохи — пять департаментов собирают данные, которые в конце года сводятся в одну гигантскую книгу. За сто лет накопилось сто Летописей — просто вау! Благодаря им стало ясно, как меняется климат: зима стала короче, весна — длиннее, а росомаху заменил степной хорь.
Это впечатляет — насколько непрерывность и цикличность становятся ключевыми категориями. Как эти принципы проявляются не только в научной работе, но и в самой экспозиции?
Да, мы с самого начала хотели, чтобы именно эти принципы легли в основу выставки. Во время полугодовых встреч с учеными нас поражало, сколько материала они собирают и как строго придерживаются единообразного подхода из года в год. Это называется преемственность.
Вот простой пример: для них крайне важно, чтобы ботаник, работавший в 1950-е, использовал те же методы, что и его коллега в 1980-е. Сохранение последовательности в наблюдениях, в подходе к задаче — это не просто традиция, а научная необходимость. Только так можно сравнивать данные, собранные с разницей в десятилетия.
Чтобы передать эту идею, мы решили показать одну из самых полных и систематизированных коллекций — гербарий. На запрос нам ответили: «Нет проблем», и тогда родился формат — гербарный стол, где растения выстроены в непрерывный ряд. Обычно гербарии размещают вертикально, и детали рассмотреть сложно. Мы же сделали 60-метровый стол, расположили образцы близко и на удобной высоте. Посетителям разрешено подсвечивать всё фонариками, чтобы буквально дотянуться взглядом до самых мелких элементов. Так наука становится осязаемой, а наблюдение — непрерывным.
Еще один важный элемент — дневник лесника. Нам разрешили использовать его, и мы решили напечатать и наклеить текст по стене примерно на высоте метра от пола. Посетитель может идти вдоль записи шаг за шагом, будто сам становится частью этого потока. Это и есть суть непрерывности — не событие, а процесс.
Мы выделили четыре ключевых направления долгосрочных исследований, которые занимают центральное место в экспозиции: метеорология, зоология, ботаника и наблюдения за клещами. Мы старались не просто передать информацию, а показать сам процесс: как собираются данные, какие методы используются, и почему это важно для долгосрочных выводов.
Клещи, кстати, тема чрезвычайно чувствительная для красноярцев. Я, как человек из другого региона, поначалу не осознавала ее масштаба. Здесь к угрозе относятся очень серьезно: делают прививки, когда идут в лес, заправляют штаны в носки, проверяют себя каждые пять минут. Для меня это было откровением.
Когда я начинаю рассказывать о клещах, глаза у людей буквально впиваются в меня — поэтому мы решили показать реальное видео, где клещи ползут по коленке сотрудника заповедника. Мы называем это «сибирским шок-контентом». Идея пришла после того, как научный консультант Анастасия Кнорре показала видео, где она считает клещей прямо на своей ноге. Я сразу поняла: это нужно показывать, ведь никакие схемы не сравнятся с живой реакцией на движущегося клеща. Некоторые посетители буквально отпрыгивают от экрана.
Мы попросили ученых построить график численности клещей с 1968 года и выяснили: популяция стабильна, без роста или спада, то же касается и зараженности энцефалитом. Люди выдыхают с облегчением, многие фотографируют график. А еще мы добавили практические советы от ученых — как правильно вести себя в лесу. Туристы, пришедшие ради искусства, часто уходят с чувством: «Это самое полезное, что я сегодня узнал».
ПОЛЕВАЯ РАБОТА, АРХИВЫ И КОМАНДА КУРАТОРОВ
Да, клещи — это сущий кошмар, полностью разделяю мнение посетителей выставки. Ты много говорила о научных сотрудниках — это ключевая часть исследования. Можешь рассказать о своей команде кураторов и о взаимодействии с учеными? Как вам удалось наладить сотрудничество между музейными специалистами и научными работниками?
Наша кураторская команда состояла из музейных специалистов, коллег по кураторскому сектору — Нади Котовой-Крушинской и Ани Андреевой. Мы также пригласили сотрудника фондов, Надежду Казанцеву, потому что понимали: нам предстоит работать с архивами, а это требует особого подхода. Нужно было быстро выбрать экспонаты для выставки и учесть все ограничения. В музейной среде существуют строгие нормы, определяющие, что можно выставлять, а что — нет. Это стало особенно актуально, когда мы приехали на научную станцию и начали работать с зоологической коллекцией. Там, например, были коробки из-под пряников с мертвыми летучими мышами, рогами и копытами. И ты смотришь на все это и спрашиваешь: «Надя, можно ли это выставить?»
Научные консультанты из «Столбов» говорили: «Мы находим, собираем, учитываем, но не обрабатываем». Это, кстати, очень важно. В обычных музеях экспонаты проходят обработку — их чистят, а иногда даже приводят в более эстетичный вид. А здесь мы решили оставить все так, как оно есть. Надя, как эксперт, помогла нам разобраться и определить, что можно показывать, а что — нет. В итоге мы отказались от большей части зоологической коллекции, но взяли один гриб, который поместили в специальную баночку.
Кроме того, нам собрали коллекцию жуков и бабочек. Я не смогла отказаться, потому что обожаю этих насекомых. Конечно, количество органики на выставке было минимальным. Я сосредоточилась на камнях — их, кстати, мы даже помыли для выставки и разрешаем посетителям трогать.
Еще в ноябре было ясно: чтобы сделать выставку на 800 квадратных метрах, без команды не обойтись — нужны люди для полевых исследований, для учета, описания, монтажа, ну и, конечно, для концептуализации. Мы уже набили руку, работая с молодыми сибирскими художниками, музеями и альтернативными площадками, а тут наконец появился шанс заняться чем-то по-настоящему настоящим — и рядом оказались те самые кураторы, которые, например, могут выставить череп медведя как искусство.
А как произошел ваш первый контакт с учеными Столбов?
Это было забавно. Я позвонила на Столбы, потому что увидела в Википедии дату основания — 25 июня 1925 года — и подумала, что нужно уточнить. Позвонила их пиарщице и спрашиваю: «У вас в следующем году 100 лет будет?» Она отвечает: «Ну да». Я: «А вы будете праздновать?» — «Будем». Тогда я говорю: «Я из музея, хочу сделать выставку. Вы не против?» Она немного помолчала и говорит: «Не против». Я повесила трубку — и через месяц они приехали почти всем составом.
В итоге мы договорились о доступе к их научным сотрудникам и архивам. Я предложила провести серию интервью. Именно тогда мы познакомились с заместителем директора по науке Анастасией Кнорре. Она давно работает в Столбах, ее отец был директором, а воспитывала ее Елена Александровна Крутовская, известный зоолог. Это ощущение «неслучайности» было первым, что мы почувствовали, когда начали знакомиться с людьми, работающими там. Штат у них очень маленький. В научном отделе, как я уже говорила, два с половиной человека. И те, кто работают давно, делают это не ради должности — для них это настоящее призвание.
Когда мы приехали, я сразу поняла — нужна экскурсия. Нам дали, кажется, лучшего проводника — главного инспектора Игоря Викторовича Ковача. Хотя он был с тростью, оказался бодрее нас. Я до сих пор помню тот февраль: снег в лицо, ветер, мы у Перьев, слезы на глазах — от ветра и эмоций. Игорь Викторович рассказал, как разбился знаменитый столбист Володя Теплых, и мы вдруг узнали, что его падение снимал наш знакомый фотограф Саша Купцов — четыре кадра, снятые на глазах у детей. Мы не знали этой истории, и стоя там, почувствовали, как сильно она нас тронула — эти рассказы стали для нас настоящим откровением.
Потом мы попросили показать архив и нас привели в маленькую комнатку с гербарием. Они думали, что архив — это только гербарий, не понимали, что для нас их летописи с 1925 года — настоящая сокровищница знаний о природе Столбов, а для них — просто отчетные документы. Мы начали читать дневники и статьи, открывая огромные пласты информации и собирая их в единую картину.
Поняв, что у них нет нормального фонда, я предложила съездить в библиотеку, где нашли личные архивы ученых — Нащокина, Крутовской, Буториной. Мы словно археологи раскапывали иллюстрации и кальки с животными и птицами — простые, но точные и невероятно красивые рисунки, сделанные учеными без художественного образования. Мы решили показать эти материалы так, как они этого заслуживают.
Мы отказались от рамок: документы и кальки зажали между прозрачными пластиками и прикрепили к стенам на гвозди, сохранив рваные края, следы ножниц и обгоревшие участки — настоящие шрамы истории, когда архив чуть не сгорел. Мы хотели, чтобы это был живой рассказ на пальцах. Так пришли к идее сделать экспозицию легкой и воздушной, но при этом пропитанной временем. Можно сказать, что мы стали первыми, кто открыл архив Столбов для самих Столбов.
ИСКУССТВО КАК СПОСОБ РАЗМЫШЛЯТЬ О ПРИРОДЕ
Я заметила, что помимо большого массива архивных материалов вы использовали и объекты из коллекции «Площади Мира»: работы Петра Белого, Хон Ю, Константина Батынкова и других художников. Почему вы решили их добавить? Ведь из того, что вы рассказываете, кажется, что собранного материала много, он сам по себе вполне самодостаточен. Как вы почувствовали эту границу — или, наоборот, точку встречи — между наукой и искусством?
Отличный вопрос, спасибо. Это как раз та стержневая линия, которая проходила через весь наш процесс, почти как через визуальных антропологов. Только спустя неделю после открытия я поняла, что выставка получилась не научно-документальной, а скорее научно-философской.
С самого начала мы хотели говорить о природе с позиции самой природы. Для нас приоритетной была оптика нечеловеческих агентов. Мы исходили из идеи: природа — велика, человек — мал. Мы почти ничего о ней не знаем. Мы держали это внутри, никому не говорили, потому что важно было просто слушать. И когда мы это сделали, мы увидели, насколько это отозвалось. Наша гипотеза подтвердилась.
Единственный метод, который мы «подсмотрели» у ученых, — это вежливое слушание: они наблюдают, не вмешиваясь. Это оказалось фундаментально важным, ведь мы ощутили, насколько человек мал, а природа безмерна — то, что в темной экологии звучит теоретически, мы пережили на практике через данные и встречи. Мы решили сохранить эту философскую основу, назвали ее «философскими ценностями» и обсудили с Анастасией Кнорре, записав на доске ключевые концепции — преемственность, баланс, непрерывность. Когда я упомянула дзенскую идею хлопка одной ладонью, она сразу подтвердила: «Точно, именно это».
Сначала у нас даже возник спор — зачем искусство, если и так все работает? Я объясняла: философские ценности нужно визуализировать, сделать их видимыми. Предложила использовать цитаты Кнорре — ее речь была для нас максимально достоверной, она уже проговаривала многие наши идеи другими словами. В итоге записали с ней интервью, использовали фрагменты в текстах, коллега вручную написала цитаты на стене, а я пошла искать в коллекции работы, которые резонировали бы с этими высказываниями.
Для нас было важно уйти от стереотипного восприятия искусства, когда под работой висит имя художника и название. Например, «Городок» Константина Бутенкова в экспозиции не подписан — зритель видит его без ярлыков и воспринимает напрямую. Мы хотели активировать наблюдательную оптику: чтобы люди читали тексты, рассматривали гербарий и произведения, воспринимая все интуитивно. Старались убрать автоматические рамки восприятия — когда видишь имя известного художника, сразу включаются клише. Коллеги поддержали эту смелую идею: подписи только во вводной экспликации, а работы показываются через контекст и среду.
Этот прием мы подсмотрели у ученых: в их кабинетах и на станции в Нарыме рога, спилы деревьев, фотоловушки на холодильнике и живописный портрет Елены Крутовской — все в одной визуальной плоскости. Искусство для них — не внешняя оболочка, а часть процесса. Например, часы с волком не просто сувенир, а отражение уважения к этому умному животному. Для нас это стало откровением. Я увидела живопись Тойво Ряннеля из красноярской пейзажной школы — портрет Крутовской, написанный с любовью и уверенностью. Такие работы висят рядом с гербарием и фотографиями орхидей, и мы решили продолжить эту логику — не разделять искусство и науку.
Пленки Дмитрия Золотарева со спилами минералов напоминают космические изображения — в геологии они читаются иначе, но мы хотели показать: можно смотреть под другим углом, через иную оптику. Еще одна важная работа — большая акварель Хон Ю на рисовой бумаге, «Богатый урожай винограда». В ней неспелый, зрелый и перезревший виноград, словно течение времени в одном изображении. Это мощная визуальная метафора: уникальность и разнообразие становятся видимыми только в длительном, медленном процессе.
Для нас сто лет — это больше, чем жизнь одного человека. И такие длинные циклы мы хотели передать именно через эту работу. Виноград стал рифмой к метафоре природы. Именно поэтому мы не подписывали ее. Человек идет по выставке и воспринимает не автора, а саму картину. Визуально. Чувственно. Через собственные ощущения. Это и была наша цель — убрать ярлыки и дать зрителю возможность воспринимать искусство глубоко и интуитивно. Чтобы он чувствовал так, как чувствуют ученые, когда взаимодействуют с миром: открыто, внимательно, без оценок.
В современном искусстве все чаще обращаются к архивным исследованиям как к инструменту осмысления, и это стало частью глобального дискурса. Но ваш проект особенно впечатляет фокусом на архивы природных территорий — мне не известны аналогичные примеры. Как ты считаешь, это действительно новое направление или подобные проекты просто остаются вне поля зрения?
Я тоже пыталась найти примеры и в какой-то момент поняла, что наш проект действительно стал походить на музей природы. Где-то в середине работы я сказала команде: «Мы же делаем музей природы», — и это многое прояснило.
Наша первая задача была сделать проект современным. Мы оказались в промежуточной зоне: с одной стороны, это ведомственная история — речь идет о национальном парке, с другой — не классический музей природы, а скорее заповедник. Традиционные музеи рассказывают о масштабных экосистемах, вроде тундры, но нам этого было недостаточно. Если ограничиться только тайгой, из поля зрения выпадают ученые, а именно они здесь — ключевые фигуры.
Наша выставка — о невидимых процессах. О том, как взаимодействуют между собой нечеловеческие агенты и человек. И нам было важно передать именно эту хрупкость и эфемерность связи. Мы не хотели делать очередной визит-центр с фотографиями Перьев, следов и скал, как это часто бывает. Мы понимали, что такой подход может быть рискованным, но стремились к тому, чтобы выставка получилась по-настоящему современной и глубокой.
Я гуглила, искала референсы. Один из них — выставка Уэса Андерсона. Он собрал предметы, которые ему нравились с детства: камни, стеклышки, мелочи — и выставил их в одной комнате. Это был музей личных находок, сделанный с любовью, без академической строгости. Нас вдохновила именно эта свобода экспозиции. Мы тоже использовали приглушенные, «кабинетные» цвета, чтобы создать атмосферу размышления, а не лекции.
Постепенно стало понятно: это не просто выставка, а репетиция будущего музея Столбов. Мы даже предложили Национальному парку взять проект в архив, потому что понимали — мы собираем важную историю, которую стоит сохранить и развивать.
Интересно, что еще в сороковых годах у них была попытка создать музей, но из-за исторических обстоятельств она не состоялась. А сейчас мы увидели, как важно говорить не только о природных объектах, но и о глубинных процессах, которые происходят на Столбах. И очень надеемся, что наша работа станет основой для полноценного музея в будущем.
Проект органично пересекся с выставкой Элины Гусаровой «Пристанище», с которой мы тоже работали. Когда она предложила сделать персональную выставку в октябре, я сразу поняла: это идеальная подводка к столетию Столбов. Мы договорились, что на этой выставке не будет других художников — чтобы Элина могла звучать как основная фигура. И все сработало именно так, как хотелось.
В какой-то момент я поняла: столбизм — это главная культурная ценность этого региона. На туристических щитах так и написано: «Главная ценность Национального парка — столбизм». Это парадокс, правда? Не тайга, не животные, не скалы, а столбизм.
По сути, наша выставка и есть рассказ о столбизме. Через него мы размышляем не только о природе, но и о месте человека в этом мире. Это не просто набор экспонатов — это нарративная структура. Мы гораздо ближе к драматургии, чем к формализму. Нам важно не показать эффектные формы, а рассказать об удивительных процессах — тех, которые обычно остаются за кадром.
Благодарим Оксану Будулак и Музейный центр «Площадь Мира» за предоставленные материалы!
760
25 Сентября 2025
Материалы по теме