«Ма Гак Па» — это псевдоним хабаровского музыканта Севы Лужански. Прежде он играл в качестве басиста и клавишника в Rape Tape — одной из самых интересных и экспериментальных пост-панк-групп России. Аккурат к распаду коллектива он начал заниматься сольным проектом «Ма Гак Па». Хотя в этом проекте всю музыку Сева действительно делает сам, «сольным» его можно назвать лишь условно. Ведь в песнях «Ма Гак Па» он регулярно дает возможность прозвучать и другим голосам: например, как представителям коренных народов Дальнего Востока, с которыми Сева сотрудничает и чью музыку записывает для сохранения, так и древним авторам японской поэзии, которых уже давно нет в живых.
Петр Полещук встретился с Севой, чтобы обсудить «искусство пофигизма» и отказ от эго в творчестве, а также работу лэйбла «Дяриори», экспедиции за музыкой в нанайские села и бодания с чиновниками.
«ВСЕ ЯВЛЕНИЯ НЕПОСТОЯННЫ, В ТОМ ЧИСЛЕ "МА ГАК ПА"»
Расскажи, что случилось с Rape Tape? Ты начал заниматься «Ма Гак Па» еще до распада группы?
Когда мы ездили по России с «Союзом Озверелых», «Ма Гак Па» уже был. Я просто выкладывал треки в интернет — самый стандартный и проверенный способ для ноунейма.
Когда играешь в группе, все партии пытаешься подбирать в заданных рамках. В Rape Tape условный поп-панк не добавишь; вернее, добавить-то можно, но вряд ли это будет уместно. Еще я заколебался на репетициях выпытывать из себя музло, которое к тому времени мне надоело. Когда мы вернулись из тура, я сказал: «Ребят, я минимум полгода не хочу играть». С тех пор мы не собирались.
Но я всегда говорю, что Rape Tape не закрылся окончательно: мне кажется, это явление, которое невозможно прекратить. Пока мы общаемся или создаем музыку, я не исключаю варианта, что мы однажды сделаем реюнион. Я люблю Rape Tape и каждого из участников всей душой — просто сейчас мне хочется играть неосоул, а не музыку про вечные страдания. Постоянно играть такую музыку и не выбираться из нее — попросту морально тяжело. Мне хочется играть разнообразную музыку.
С какой целью ты изначально создал «Ма Гак Па»?
Я начал с импровизации. Играю, сочиняю, а рядом нажата кнопка Rec; потом я все переслушиваю и выбираю кусочки, из которых что-то склеиваю. Ко мне пришло осознание, что такой подход дает честный слепок подсознания. Когда я случайно нажимаю не туда и это приводит к чему-то неожиданному, получается намного прикольнее, чем то, что я могу придумать. Есть эффект внезапности, и, когда кнопка Rec нажата, можно это запечатлеть. Это как фотография, только более объемная.
Когда я случайно нажимаю не туда и это приводит к чему-то неожиданному, получается намного прикольнее, чем то, что я могу придумать.
Я в то время узнал, что Дэвид Линч играет музыку, и начал его слушать — мне очень понравилось, что он вообще не парится. Он берет какой-то биточек, что-то шепчет в микрофон, чуть ли не на ходу придуманный текст. Я понял, что хочу так же. Потом я стал внимательнее изучать подход Рика Рубина, который пропагандирует похожую идею — этакое «искусство пофигизма». Когда ты играешь музыку и что-то умеешь, результат будет в любом случае, но если ты концентрируешься на цели создать шедевр, то начинаешь выдавливать его из себя насильно. Такой подход был свойственен Rape Tape. У нас случалось несколько репетиций подряд, когда мы пытались что-то из себя выдавить, склеить, пересобрать, — очень жесткий мозговой штурм.
Я выбрал подход, противоположный Rape Tape, — написал много треков, а потом скинул Янчуку (Александр Янчук, участник Rape Tape, — прим. ред.), он оценил и сказал: «Обязательно выпускай». Потом случилась пандемия, и меня позвали сыграть на онлайн-вечеринке. Надо было как-то объявить о том, что же я буду играть, и я подумал: «Пора что-то выпустить». Так я выложил «Хокку». Поперли отзывы, я понял, что это кому-то нужно, и решил продолжать.
Как ты пришел к идее положить японские хокку на музыку?
Мне на днюху друг подарил сборник японских стихов, а я в принципе люблю японскую тематику. К тому же это пересеклось с периодом, когда я стал осознавать свою принадлежность к коренным народам, да и живем мы на Дальнем Востоке, поэтому Азия к нам ближе, чем Европа. Когда я начал читать эти стихи, то охренел: когда ты изучаешь азы буддийской философии, начинаешь по-другому воспринимать вообще все.
Авторы такой поэзии, хайдзины, отрекались от мирской жизни и уходили странствовать. Они пытались натренировать свой ум таким образом, чтобы все слова, которые падают из уст, складывались в хокку. Иными словами, им нужно было сразу мыслить так, чтобы все, что они скажут, было стихами. При этом стихами многомерными: за каждым образом у них — огромное число значений, которые включаются одномоментно.
Я начал напевать эти стихи, понял, что это отличный текст, и захотел им поделиться. Конечно, я мог просто скинуть людям стихи, мол, смотрите, какие крутые строчки, но эффект был бы не тот. Поэтому решил, что лучший вариант — пропеть их и запечатать в треке.
Мне показалось довольно забавным, что «Ма Гак Па» — твой сольный проект, но при этом его суть — в своеобразной смерти эго. Ты часто работаешь ретранслятором чьих-то стихов. Я так понимаю, ты заинтересован в использовании самого себя как некоего медиума.
Да, это очень полезный инструмент. У меня был период, когда я решил, что как самостоятельная личность я ничего абсолютно не значу. Иначе получается так: группа записала альбом, музыкант слушает только свою отдельную партию и, если она сыграна плохо, говорит: «Запись — дерьмо! Давайте все перепишем». Однако общая картина может быть потрясающая, и никто не обратит внимание на твою сломанную партию.
Вот и у меня так по отношению к миру: он и так прекрасен, стоит только как-то обрамить существующее. Когда я стал открывать для себя хокку, то бродил по разным форумам и обнаружил, что очень немногие люди знакомы с такой поэтической структурой. Та же ситуация с культурой коренных народов: она практически не представлена — во многом потому, что их традиции не подразумевают звукозапись. И тут как раз могут пригодиться мои навыки.
Может ли возникнуть желание писать музыку с преобладанием эго после «Ма Гак Па»?
Конечно. Все явления непостоянны, в том числе «Ма Гак Па». Это временное сочетание элементов. Когда мне надоест, когда я стану, может быть, чуть черствее или устану от всей этой фигни, я буду делать другие вещи. «Ма Гак Па» вообще не навсегда.
Ты попал в список номинантов премии «Сделано в России» журнала «Сноб». Расскажи, что это за инициатива и как ты там очутился?
Это смешная история. Я совершенно случайно обнаружил себя на сайте «Сноба» — понятия не имел, что это за издание, и тут увидел себя в их шорт-листе. Выяснилось, что кто-то из редакции обо мне узнал и разместил меня там. Рассказываю про случай своим друзьям, а они давай поздравлять меня. Я не сразу понял почему, ведь понятия не имел, что за журнал такой. Но для меня это ничего не поменяло. Я как работал в кофейне, так и работаю.
«ЗДРАВСТВУЙТЕ! У ВАС КТО-НИБУДЬ ПОЕТ В СЕЛЕ?»
Изначально в твоем проекте ощущалось сильное влияние буддизма, но сейчас буддизм отступил, а на его место встало твое желание продвигать культуру малых народов. Как это изменение произошло?
В определенный момент я понял, что любая музыка имеет свою точку отсчета. Например, джаз: до джаза был блюз, а блюз — это музыка рабов, которых увезли из их родной деревни, заставили работать, заковали в цепи, а они пели в том числе для поддержания духа. Чем больше я думал об этом, тем больше понимал, что вся музыка, которую мы слышим, родилась из песен коренных народов. Многие современные песни — это очень жестко мутировавшие песни коренных народов о своих землях, о своих мыслях, о своем быте.
И тут возник очевидный вопрос: а что есть у нас? Моя бабушка — нанайка, и я начал допытываться, что она знает об истории нанайцев. Она сказала, что ничего не помнит: все это было давно, да и СССР сильно перестроил мышление, потому что тогда надо было идти строить заводы и цехи.
Я сам начал копаться. Где-то четыре месяца я ежедневно изучал новые штуки про язык, про музыку, про быт. Чем больше узнавал, тем больше у меня голова шла кругом.
Я стал думать: «А что было бы, если бы у нас все произошло так же, как у африканских народов, и коренная музыка ушла бы в поп-культуру, переродившись в современный жанр?» Это была бы какая-то сумасшедшая музыка, очень жестко микротональная, со сломанными ритмами. Я решил, что хочу дать возможность потомкам через 50 лет услышать хотя бы что-то, что можно интегрировать в поп-культуру. Сейчас какие-то записи коренных народов сохраняются, хотя их и мало.
Ты сравнил историю рабов в Америке с нашими коренными жителями. Что между ними исторически общего?
Те же айны жили на территории, тогда еще не бывшей Японией, но пришли японцы и начали их давить. Японцы относились к айнам как к собственности и учинили геноцид — из-за этого часть айнов съехала на Хоккайдо, часть свалила на Сахалин. И подобных империалистических историй уйма: тот же Советский Союз под маской добродетели запрещал народам говорить на их родном языке. На этом фоне становится понятно, почему сохранилось так мало коренной культуры: бороться с империей тяжело, а свой Люк Скайуокер есть не у всех.
А если бы у нас, как у африканских народов, коренная музыка ушла бы в поп-культуру, переродившись в современный жанр?
Расскажи о своем лейбле. Как ты решил его основать, в чем заключается его работа?
Моя задача в том, чтобы разузнать, есть ли у наших народов та самая музыка, которую я себе в голове условно вообразил. Не факт, что она вообще существовала. Сначала найти ее, потом спросить у исполнителей: «Какого черта вас никто не знает?» Я начинал искать точечно по исполнителям и селам. Звонил и втупую спрашивал: «Здравствуйте! У вас кто-нибудь поет в селе?» «Конечно, у нас будет фестиваль в Троицком — приезжайте, тут все коренные». Окей, три часа езды на тачке от Хабаровска.
Народ задал вопрос: «Чуваки, ваши компании на нашей территории добывают газ, а нам он не идет, он идет в Китай и Хабаровск, — что вы творите? У нас не хватает учителей в школе, мы не можем преподавать нанайский язык детям, потому что на нем уже практически никто не говорит». Очень-очень много там вопросов задавали, а синие пиджаки такие: «Да-да, вы молодцы, вы справитесь». Вот такой контекст у мероприятия. Зато на самом гиге я впервые услышал нанайский язык, и меня это поразило, потому что он вообще не похож ни на что.
Я приехал и офигел. Это был Нанайский район с несколькими селами, и фест, который там проходил, был государственный. Когда я это увидел, стало больно. Я околопанковский человек — привык ездить в туры, а тут увидел государственность во всей красе: синие пиджаки, бессмысленное разглагольствование в микрофон о том, что местным никто не может помочь, кроме них самих. «Мы такие классные чиновники, но у нас руки связаны по многим причинам».
В каком смысле?
Вышел коллектив, который больше всех меня поразил. Они били палками, звенели всякими бубенцами, танцевали. Для них их тело — это перкуссия. У меня грудную клетку вдавило так, будто я на концерте The Prodigy. Я сидел с глазами по пять копеек и думал: «Это оно. То, что я хотел услышать и не мог найти».
«КУЛЬТУРА ЕСТЬ — ПРОСТО ОНИ НЕ КАЖДОМУ ПРО НЕЕ РАССКАЗЫВАЮТ»
Как местные отнеслись к твоей инициативе?
Я столкнулся с тем, что никто не понимает, чего я хочу. Я объяснял: «Давайте мы вас запишем, выложим в интернет, чтобы много людей вас слушало». Сейчас единственное место, где эти коллективы можно послушать, — это их выступления: у них в культуре нет идеи ценности записи.
Чем больше я рылся, тем больше понимал, что культура, которую я только что нашел, практически стерта: я не могу ее пощупать, и это катастрофа. Но потом я познакомился с ныне покойной Ниной Петровной Гейкер, хранительницей нанайского фольклора и руководительницей двух национальных коллективов. Она сказала мне, что культура-то есть, просто они не каждому про нее рассказывают: на это есть определенные причины. Потом я узнал всю историю про притеснения и понял, какие причины. Это у них защитная реакция.
Поскольку у меня практически ничего не было — ни аппаратуры, ни техники, — я пошел на форум «Бери ресурс» договориться о проекте. Там сидели синие пиджаки, я им говорю: «Загуглите нанайскую песню и попробуйте найти хоть какую-то информацию о том, что это, кем записано, в каких условиях». Они говорят: «Ну хорошо, а какой результат будет?» В смысле, «какой результат»? Результат будет через 50 лет, когда кто-нибудь такой же, как я, захочет послушать местный фольклор и сможет его послушать, не выезжая далеко. А у коренных появится шанс сохранить культуру в таком виде, в котором ее не смогут присвоить себе всякие свиньи. Когда они услышали, что результат будет через 50 лет, им это, конечно, не понравилось. Еще они сказали мне, что я-то сам не нанаец. Тут я повел себя непрофессионально: меня переклинило, я выпалил им, что я нанаец, оборвал разговор и ушел.
Но дальше ситуация развивалась неожиданно. Ко мне обратился некто Андрей Ганин. Он сказал, что уже бог знает сколько лет в чиновничьих делах, но его это заколебало, а он хочет заниматься музыкой. В итоге мы с ним начали сотрудничать и сделали страницу на Bandcamp, чтобы выкладывать записи там. Он полностью поменял свой образ жизни, стал работать на радио. Единственное, что мы можем делать без посторонней помощи, — устраивать экспедиции в сельские местности, записывать тамошнюю культуру и выкладывать. В нашу первую вылазку он взял рекордер, чем очень помог.
Сейчас единственное место, где эти коллективы можно послушать, — это их выступления: у них в культуре нет идеи ценности записи.
Как вы организовывали экспедицию?
Мы выбрали маршрут, подгадали выходные от работы. Еще я созванивался с Ниной Павловной, она мне прислала контакты нескольких певцов. Я с ними созвонился, и первым человеком, который легко согласился на контакт, был Николай Чубакович Бельды. Мы поехали к нему первому; ему 85 лет, он очень благожелательный. Но у меня было правило негласное — никакой съемки; людям может быть не очень комфортно, когда камерой тычут в лицо незнакомые люди. Поэтому договорились только на аудио.
Ты не думал, что с точки зрения поп-культуры камера бы помогла сделать народность заметной? Взять Митю Бурмистрова, который гонял по деревням Татарстана и записывал что на рекордер, что на видео быт местных жителей. И я запомнил, как выглядят эти жители, чем они живут.
Я думаю, что это жесткая экзотизация, когда мы жрем глазами такие образы. «Вау, какие-то чуваки-фрики в ярких костюмах». В действительности это выглядит не так. Приедь в любое село к деду, который сидит в подштанниках и майке-алкоголичке, — так же выглядят коренные народы сейчас. Они не ходят в своих нарядах, а надевают их на государственные мероприятия, где чиновникам нужно показать, что они работают.
Но камера может служить и инструментом антиэкзотизации. «Вы думали, что коренные выглядят так? А нет, они выглядят по-другому».
Я пока не понял, как это применять. Меня камера сковывает очень сильно. Мне проще говорить с человеком, который не скован и не отвлекается на эту мешающую квадратную фигню, которая его снимает. Не каждый человек захочет, чтобы его показывали в подштанниках непонятно где.
Вдобавок это много лишней запары. Если хочешь записать людей из коллективов, у которых работа связана с государством, нужно договариваться о съемке с администрацией района, села, реально писать письмо в эту инстанцию о том, что приедешь такого-то числа, будешь вот это снимать или записывать. А если этот материал попадет куда-то не туда, то начнутся вопросы: это ведь работа, за которую им платят они, а не мы. Я деньги не предлагаю никому и никаких бумажек не подписываю; у нас все основано на человеческих взаимоотношениях.
К тому же есть много нанайских поэтов, у которых нет никакого представления об авторских правах. И это не все понимают. Изначально я хотел выкладывать записи на все площадки, но ONErpm спросили, где авторские права на использование чужих стихов. Полная чушь.
Тем не менее я кинул записи лейблу «Жэст», и у них получилось все опубликовать. Я понимаю, пока это единственный вариант донесения музыки нанайских народов. Но обязательно с переводом. Обязательно! Нужно писать, о чем песня, кто автор и все остальное, потому что нигде нет этой информации, к сожалению.
Как вы добываете перевод?
Где-то переводят сами исполнители, где-то лингвист Василий Харитонов. Мы с ним дружим, и он нам очень помогает тем, что вводит в контекст. Еще он выручает, когда нужно правильно написать те или иные слова. В нанайском языке много своих приколов: например, там есть изобразительные слова, которые вообще не имеют прямого перевода, но это описание абсолютно конкретных явлений.
Ты говорил, что для экспедиции стал трясти местные власти, чтобы они выделяли деньги. Расскажи об этом подробнее.
Есть Ассамблея коренных народов. Они являются государственным подразделением. Сначала тебе нужно поговорить с ними чиновничьим языком, объяснить, что такое эта самая культура, но они все равно поймут по-своему. В итоге предложат тебе сделать фестиваль, потом скажут, что дадут грант, но его можно получить и самостоятельно; а после нужно будет написать миллиард страниц непонятной отчетности. Я же прощупываю возможность использовать государственные деньги на государственные дела, за которые государство должно браться по умолчанию. Доказать им это очень тяжело. Поэтому пока единственный вариант — тупо ездить в села, записывать и выкладывать.
Пока единственный вариант — тупо ездить в села, записывать и выкладывать.
2505
05 Сентября 2024
Материалы по теме