Что нам известно о современном искусстве Барнаула? По большому счету, ничего — мы даже толком не уверены в том, есть ли оно. Чтобы разобраться в этом, Юлия Шеламова расспросила Вадима Климова, драматурга, арт-критика, основателя галереи «Республика ИЗО» и человека, который наблюдает за арт-сценой Барнаула и участвует в ее жизни последние лет сорок. Получился увлекательный и полный зажигательных подробностей, но в конечном счете немного грустный разговор о том, как место, в котором когда-то все бурлило, может понемногу превратиться во что-то совсем противоположное.
«ВСЕ БУРЛИЛО»
Начнем со знакомства. Где вы родились?
Не скажу.
Где учились?
Не скажу.
Тогда как вы попали в культурную тусовку Барнаула?
Я потомственно в культурной тусовке. У меня мама ходила в литстудию, старшая сестра — художница. Она училась в художественной школе и музыкальной школах. Я читал те же журналы («Юный художник», «Художник», «Декоративное искусство»), общался с ее знакомыми, одноклассниками и так вплыл в художественное пространство города абсолютно спокойно и свободно.
Какая это тогда была среда?
Это была советская среда. Допустим, какой-нибудь 1980 год, мне 14 лет, в стране — развитый застой. А в 1985-м вдруг повеяло какими-то новыми временами, и в 1989-м это была уже другая страна. И в 1985 году сложилась наша компания. Это Юрий Эсауленко, Тим [Дмитрий Воронин], Лека [Алексей Чеканов] и многие другие товарищи. Мы тусовалось в одном месте, занималось какими-то оригинальными проектами. Это были музыка, театр, изобразительное искусство, дизайн, как мы его тогда себе представляли. Дизайн одежды в первую очередь, потому что с нами были интересные модельеры: уже упомянутый Тим, [Светлана] Силакова, Андрон [Андрей Латыпов]. Было интересно: все бурлило.
Мы пытались добиться справедливости. Хотели, чтобы у нас были те же права и возможности, что у членов Союза художников. Мы искали новые залы. Как раз появилась возможность делать выставки в зале университета [АлтГУ] — и понеслось. Из этого всего вырастали странные проекты.
Тогда многие занимались сразу несколькими видами искусства?
Это, наверное, распространенное явление. Например, Денис Воробьев и Коля Коротков играли в группе «Восвояси». Я вчера переслушал несколько композиций. Много у людей талантов — и рисовали, и книги писали, и пели, шили, танцевали. Такая пассионарная волна была. Наверное, она возникла оттого, что Советский Союз «грохнулся».
Отличались ли Барнаул и барнаульская тусовка от тусовок соседних сибирских городов?
Нет. Такие же тусовки были в любом сибирском городе — Новосибирске, Томске, Кемерове. В Петербурге и Москве они были побольше. А так нет. В каждом регионе было поколение, рожденное с 1965-го по 1975-й, которое выросло в 85-м—95-м. Думаю, так было везде. Был такой «постсовок», где было многое позволено.
Общались между собой разными городами?
Да. Народ ездил на выставки, рок-фестивали. Ездили в Новосибирск, где была своя компания: например, Владимир Назанский и его знакомые (он долго занимался в Новосибирске неформальным искусством). Теперь мы встречаемся в Петербурге.
«ВЫ ПИСАТЬ О КУЛЬТУРЕ НЕ УМЕЕТЕ»
Юрий Эсауленко у работы «Бумеранг» на своей первой персональной выставке «Электричество». 3 сентября 1997 . Фото Александра Волобуева
Вход в «Темную галерею»
Стала часто слышать о «Темной галерее». Думаю, спрошу сразу у вас. Что это такое?
Я сейчас попробую рассказать, как было на самом деле. Остался один свидетель — кроме меня, это Никодим Лейбгам. Мои друзья Юрий Эсауленко и Алексей Чеканов были заинтересованы в каком-то новом выставочном пространстве. К тому времени мы уже имели некоторый опыт. У нас были неформальная организация «Тихая мансарда» и попытка организовать юридическое лицо, и мы его сделали. Я зарегистрировал Фонд поддержки художников и был в нем секретарем, а директором стал Никодим Лейбгам. Я пришел с этими бумагами в администрацию города, и мне выдали список пустых помещений, которые можно занять под галерею, предлагая в основном подвалы. При этом Юра очень не хотел подвальное помещение. Весной мы ничего не нашли. Я уехал из Барнаула, а Юра и Никодим все же согласились на подвал. Это был проспект Ленина, 65. К тому времени там уже обосновался театр «Подвал» и фонд инвалидов «Свеча».
Первая выставка открылась в мой день рождения, 3 сентября: так ребята сделали мне подарок. Я не был директором галереи: занимался другими делами — тем, что сейчас можно назвать рекламой, коммуникациями со СМИ и чиновниками. Никодим Лейбгам и Юрий Эсауленко занимались художественными процессами. Галерея просуществовала какие-то годы, потом трансформировалась, потом еще раз трансформировалась. Последние выставки там делал Денис Воробьев.
Я уже всей этой чудесной истории не помню. Короче, сколько-то лет «Темная галерея» работала, и это лучше спросить у Михаила Чурилова [искусствовед, автор книги о Юрии Эсауленко]. Мы назначим его архивариусом андеграунда Барнаула. Все великолепно помнил Алексей Чеканов: у него была феноменальная память — он помнил каждое число, когда открылась какая выставка. Но, к сожалению, в этом году нашего друга не стало.
Вы делали свою телепрограмму. Что это была за программа и на каком канале?
Да, я делал телепередачу. Это началось, наверное, в 1993 году. В Барнауле организовали телекомпанию АТН — прообраз независимого телевидения. Мои друзья Михаил Гусев и Александр Быков позвали меня заняться режиссурой рекламы. Потом мы придумали передачу по культуре в Барнауле: она называлась «Кемп» и просуществовала год. А потом сделали программу «Афиша», и она прожила 24 года. Да, это была еженедельная 30-минутная передача о культуре, в которой рассказывалось о выставках, спектаклях, концертах, литературе. Основная задача и цель программы — пропаганда местных деятелей культуры. Выходила она в прайм-тайм — около девяти часов вечера. Сначала это была телекомпания АТН, потом — телекомпания «Мир», которая «РЕН ТВ Барнаул». В 2017-м эта телекомпания закрылась.
И насколько важно освещение культуры? Может ли она без такого освещения жить?
Да культура может — люди не могут. Я давно говорю, мол, давайте сравним количество информации и кликабельность на события культуры и криминальную хронику. СМИ, стремительно мигрируя в область криминала, объясняют это тем, что такая криминальная хроника более читабельна. На что я говорю: «Вы писать о культуре не умеете». Я 24 года это доказывал и, мне кажется, успешно это делал. Если мы будем рассказывать о событиях культуры, то атмосфера станет положительной. Если вы откроете сейчас местные средства массовой информации, то там напишут о каждой незначительной автомобильной аварии. Автомобили сталкиваются десятками каждый день, люди воровали и будут воровать — рассказывать об этом глупо. Надеюсь, что скоро это начнет вызывать ответную реакцию, и люди перестанут читать криминальные новости. Хотя мне говорят, что не перестанут. А я верю, что люди хорошие.
Мне кажется, люди с удовольствием читают о культуре, но только о том, что им интересно, что они посещают. Если они ходят на рок-концерты, им интересно читать о рок-музыке. Если ходят на выставки, то надо писать о выставках. Но мы же понимаем, что выставки — это элитарный вид искусства. Опера, балет, изобразительное искусство — это самые сложные виды искусства; это не эстрадная музыка. Мы знаем, что не все настолько образованные, чтобы высидеть концерт симфонического оркестра. Но это не значит, что нужно запретить симфоническую музыку. Ее же государство поддерживает, она популярна во всем мире. Чем образованнее общество, тем оно больше интересуется сложным искусством, сложной литературой, сложной музыкой.
Если мы не будем об этом писать, то превратимся в маргинальное общество, которое всего боится. Запугать человека проще, чем научить понимать. Редакторы местных газет задолбали. Сколько им говорить, что можно интересно писать про выставку или спектакль. Не можете — давайте научим. Университет 35 лет занимается подготовкой журналистов, которые не нужны в городе. Если только как подставки для микрофонов, но они даже микрофон нормально держать не умеют. Вот как я разволновался.
Вы не снимаете программу уже шесть лет, но продолжаете делать обзоры у себя на странице. Почему продолжаете?
Потому что это такая важная часть моей профессии. Так как я занимаюсь изобразительным искусством, то, соответственно, часть моей работы — это пропаганда искусства. Если я буду писать только о галерее, об изобразительном искусстве, в какой-то момент мне станет скучно. Поэтому я пишу о театре, иногда о музыке и литературе. Так как я посещаю много разных музеев и галерей, то пишу не только о галерее «Республика ИЗО», но и о других выставках. Последние годы я больше живу в Петербурге; мы делаем программу на YouTube, которая называется «АртЛикбез». Вдохновитель этого проекта — дорогой и глубокоуважаемый Вячеслав Вячеславович Корнев.
С юбилейным выпуском вас!
Да, пятисотый выпуск. Офигеть! Видели первый выпуск? Слава там назвал себя «Клим Вадимов». А Клим Вадимов — это персонаж книги Токмакова. В Барнауле, наверное, многим понятно, кого Токмаков выписал под именем Клим Вадимов. В одном из первых выпусков Слава, кажется, даже прикрепил логотип программы «Афиша». Но уже в третьем или четвёртом выпуске «АртЛикбеза» мы вышли под своими именами.
Сколько лет этой программе?
Она выходит примерно с 2016 года.
Если мы не будем об этом писать, то превратимся в маргинальное общество, которое всего боится. Запугать человека проще, чем научить понимать.
«СЧИТАЕТ СЕБЯ ТЕМ ЕЩЕ ДРАМАТУРГОМ»
У меня есть пьеса про мебель, где диваны разговаривают.
Давайте о драматургии. Когда вы начали писать?
Напишите «Считает себя тем еще драматургом» (смеется). На каком-то обсуждении спектакля я стал говорить, что режиссер позволяет себе вольное обращение с драматургией. Драматург тоже слова не просто так писал, тем более если драматург уже давно умер. Если бы вы так с живым — это одно, а с мертвым — это другое. На что мне один из режиссеров сказал: «Ну ты бы сам написал, что ли». Я решил написать пьесу и посмотреть на нее критическим взглядом. И я написал, показал ее кому-то. А мне и говорят: «Есть фестиваль — ты ее туда отправь». Я отправил, и пьеска стала лауреатом. Я сел и настрочил еще сколько-то пьес. И так меня это затянуло.
Оказывается, это такое увлекательнейшее занятие — сочинять пьесы. Дело в том, что писать романы очень сложно: на романе надо сосредоточиться. Если ты не занимаешься этим каждый день, то теряешь линию, расплываешься по сюжету. Может, есть такие романисты, кто может писать урывками. Я придумал новую форму романа — начну зимой, и тогда можно будет писать урывками. А пьесу можно писать подходами. И я нафигачил, наверное, уже штук 20 пьес. Периодически я отправляю их на фестивали, и они чего-то получают. У меня есть папочка дипломов — меня это греет; я их пишу, выпускаю книжки. Первую книжку издал, потому что очень хотелось. Книжка получилась дурацкая — можно переиздать. Вторая получилась более цельной; туда вошло четыре пьесы. А потом я придумал написать документальную пьесу про Достоевского в Барнауле. Думаю, что зимой у меня выйдет роман о Барнауле: я его уже написал.
Вы видели свои пьесы на сцене? Где их ставили?
Совсем немного — было несколько читок в Барнауле и Москве, были постановки в «Крепостном театре» и Доме актера. Так что у меня было две постановки в Барнауле и две—три читки. В «АлтДраме» была постановка большого эскиза. Я в галерее «Республика ИЗО» ставил пьесу. Еще сам поставил свою пьесу в одном мебельном магазине — у меня есть пьеса про мебель, где диваны разговаривают. Было очень смешно.
Когда не вы сами ставили, над вами тоже режиссеры издевались?
Я, видимо, смог преодолеть этот комплекс: когда ставили пьесу в местной драме, то ее всю перелопатили. Но я не видел ее на сцене: был в Сухуме, а там случился тайфун, и я не смог прилететь. А пьесу, которую ставили в «Крепостном театре» по Достоевскому, тоже сильно переделали, но я к этому отнесся спокойно. Зато в пьесе, которую ставила Дарья Уханкова, не выбросили ни одного слова. В Москве тоже не выбрасывали слов. Кстати, Уханкова ставила мою пьесу «За искусство» в рамках одного из «Аз-Артов» — это крупный художественный проект в Сибири. Я к поставочному процессу стал относиться спокойно. Когда хочется, чтобы тебе поставили, хрен с ним — хоть задом наперед, лишь бы поставили.
«ОГНЯ НЕТ!»
Вы пишете об искусстве Барнаула, держите галерею в Барнауле. Вы, наверное, можете сказать о том, какая культурная среда сегодня в Барнауле?
Просто необыкновенно затхлая! Потрясающе заплесневелая! Если раньше про Барнаул многие любили критически говорить «болото», то теперь это дно того болота. Я не ожидал, что произойдет такой отток среднего поколения в советское прошлое. То есть они так быстро согласились вернуться в СССР, со всеми правилами «совка» и Союза художников, что я теряю дар речи. Это касается не только Союза художников: это касается и театра. В Барнауле почти исчезла рок-музыка. Осталась пара баров, где чуть-чуть играют; какой-то фестиваль тихушный провели летом на «Спичке» — и все. Нет молодых рокеров, а это был живой огонь! Огня нет! 20 лет назад в Барнауле диджеи-электронщики творили такую музыку, что за нее не было стыдно. Их теперь тоже нет! Как будто вымели всех.
А что творится с молодыми художниками? Я почему «Собрание» [ежегодная открытая выставка молодых художников] решил прикрыть... Потому что это невозможно смотреть. Как будто они существуют за пределами всего арт-пространства мира. Как будто они никогда ничего не смотрели и последний раз открывали журнал, найденный у бабушки в кладовке, и это была «Крестьянка» за 1965 год. Никакого нового языка, новых идей, «новой искренности», даже никакого постмодерна. Это отход в псевдореализм в самом плохом его проявлении — самодеятельном. Массовый коммерческий пейзажный реализм поглотил Барнаул — смотреть невозможно! Я понимаю, конечно, что есть Новоалтайское художественное училище, которое захватили «трактористы». Но есть же институт архитектуры и дизайна, где преподают те, кто сам окончил его 20 лет назад. Они были интересными художниками. Что произошло? Я не знаю!
Почему все так усреднилось? Смотреть на выставку «Сибирь» было неудобно. Я не был на выставке, но мне ее сфотографировали. Союз художников выкладывал посты по регионам. Я посмотрел все работы — там не было ничего нового. Ни нового языка, ни смыслов. Как будто все замерло. Понятно, что «Сибирь» организовывал Союз художников, а у них идеологические условности. Когда я делал «Собрание». и молодые художники от 16 до 35 приносили работы из прошлого, я спрашивал: «Вы знаете, что мир изменился?» Не знают. Почему? Потому что каждое поколение проходит через одни и те же переживания. А если ты не знакомишься с новыми тенденциями в искусстве, культуре, ты говоришь на том языке, что подцепил в школе, а у них за спиной как раз школа 1990-х и 2000-х. Тогда все сметал всемирный визуальный поток, в бульоне 90-х—00-х «варилось» великое разнообразие. А они решили этим не пользоваться. Весь визуальный контекст, который потребили в конце 1990-х и начале 2000-х молодые художники, они не могут применить: не знают, как с ним обращаться. У них не складывается, поэтому они зависят от педагогов и возвращаются в школьные годы, поэтому я переживаю.
В столицы стягиваются новые художники: там перерабатываются новые смыслы, там много известных художников старшего поколения, которые всегда были передовыми и мыслили на 40 лет в будущее. Там есть развитие, а в Барнауле сейчас не родится ничего нового. Те, кто пять, семь, 10 лет назад выстреливал, куда-то растворились. Я могу назвать пяток девочек, которые подавали надежды. Из них сейчас одна—две более или менее что-то делают. И мальчики растворились. Мой любимый Иван Дмитриев бьет татухи в Москве. Есть пара уже известных художников, связанных с Барнаулом, — это Дмитрий Филиппов и Маяна Насыбуллова. У нее в этом году была выставка в одной из лучших галерей страны, AnnaNovaGallery. Дима Филиппов сейчас в Москве достаточно интересно выставляется и участвует в крупных проектах. А тут мертвая среда.
Если раньше про Барнаул многие любили критически говорить «болото», то теперь это дно того болота.
Я пытаюсь понять почему. Можно было бы подумать, потому что мы далеко.
Слушайте, мы в 1985-м были еще дальше — в жопе мира. Нет. Это какая-то новая инфантильность. Я недавно писал об этом текст и пытался размышлять. Это инфантильность и эгоизм, воспитанные в 2000-е. Молодое поколение перенесло границу взросления, и теперь 25 лет — это ребенок. Это во-первых. Во-вторых, пропало понимание ответственности за собственные высказывания. Это детский эгоизм. Как у детей, которые в 10 лет делают все, что хотят, выдавливая из родителей слезами и капризами все что угодно. И это поведение перенеслось на общество. Молодежь ждет, что им все дадут, — пусть ждет. У них есть страх, переживания, рефлексия, но нет высказывания. А если нет высказывания, то, скорее всего, нечего сказать. Это инфантильность.
Я, как старый брюзга, наехал на молодняк. Обратите внимание, сколько появилось всяких странных организаций. Вокруг молодых подпрыгивают, им устраивают праздники: «Идите сюда! Будете первыми! Или сюда — вставайте в строй». Слава богу, еще осталось немножко старых панков. Вернемся к началу. Мы собирались в группы, чтобы вместе пробиваться. Мы ходили с бумажками и требовали, чтобы нам разрешили выставляться. В конце концов, мы делали выставки, понимая, что нас могут растоптать бульдозером за творческое высказывание. Мы пытались показать свое искусство и даже договориться с комсомолом. Было и такое. А здесь я не вижу даже договора с властью. Зря я наехал на молодежь. Наверное, это их способ защиты, внутренней эмиграции. Уйти в себя, спрятаться. И, пока молодой, у тебя есть время переждать — зачем сейчас выскакивать и подставляться. Время такое.
Может, мотаетесь сейчас по другим сибирским городам и знаете, какая там молодежь?
Я не мотаюсь по сибирским городам. Я ленивый и живу в Петербурге — много смотрю там. Мы ходим и на выставки молодых. У меня рядом с домом есть чудесная, очень молодежная галерея «Прорубь». Это мне очень сильно напоминает ту независимую оригинально мыслящую молодежь, о которой я бы мечтал, но в Барнауле я такой не вижу.
У них есть страх, переживания, рефлексия, но нет высказывания. А если нет высказывания, то, скорее всего, нечего сказать. Это инфантильность. Я, как старый брюзга, наехал на молодняк
В Питере она откуда взялась?
Конечно, многие родились в провинции. Петербург, как и Москва, высасывает всех активных прогрессоров из глубинки, обучает и делает из них независимых художников. Но и в столицах много своих: там другой принцип существования, совсем другие перспективы и возможности.
Окей. Что нужно Барнаулу, чтобы здесь что-то родилось?
Да ничего нельзя уже сделать. Так и будет, пока не придет новое поколение педагогов. Пока что-то не изменится. Есть параллельная культура, а есть официальная: муниципальная, краевая, государственная. Ее курирует министерство культуры. Изобразительное искусство — до сих пор самое независимое, если это не заказ мурала на общагу сельхозинститута. Как только что-то народится, оно проявится. Время должно пройти. Знаете, картошка тоже все лето сидит в земле, а потом вырастает. Давайте дадим им посидеть спокойненько.
Вы писали, что это первый сезон галереи, когда вы думали, начинать или не начинать. Можете, пожалуйста, это прокомментировать.
Могу. Ситуация складывается таким образом, что в любой момент я могу закрыть галерею. Это связано с идеологией. Я все больше боюсь выставлять некоторые произведения искусства. Я боюсь случайно наступить в лужу: брызги разлетятся, и в галерею придет отряд по борьбе с культурой. Я не хочу подставлять художников, кураторов и сам не желаю толкать голову в эту душегубку: не всегда понимаю границу ныне дозволенного. Это меня более всего настораживает.
В целом есть что показывать?.
В этом году будем показывать заслуженных и народных художников: пойдем в музейную сторону. Обязательно сделаем выставку самодеятельных художников — несоюзных, как я их называю. Мне кажется это очень любопытным проектом, так что будем стараться.
1988
19 Октября 2023
Материалы по теме