Дуэт Nytt Land регулярно гастролирует по Европе, выпускает альбомы на австрийском лейбле и периодически оказывается на одной фестивальной сцене с настоящими мастодонтами мировой музыки — что никак не мешает его участникам, Анатолию и Наталье Пахаленко, предпочитать всем остальным городам мира Калачинск, небольшой городок в Омской области с населением тысяч в 20. Приглашения в другие места, конечно, были, признаются музыканты, равно как и реакции в духе: «А, ну это ж с Калачинска...»
В эпической (а какой еще с таким заголовком?) беседе с Анастасией Зольниковой Анатолий и Наталья объясняют, чем Калачинск лучше других городов, как изучать древнескандинавский в Сибири, и почему горловое пение и викинги плохо сочетаются. А омский фотограф Павел Симкин отправляется с музыкантами на прогулку по парку имени Гагарина в Калачинске, с перерывом на чай в парковом кафе.
СЛОВО «ФОЛК» У НАС В НАЗВАНИИ, ЧТОБЫ НИКОМУ НЕ ОБЪЯСНЯТЬ НИЧЕГО
Вы, Анатолий, в других интервью говорили, что корни вашей музыки лежат в вашем с Натальей историческом образовании и увлечении скандинавской историей, культурой и мифологией.
Наталья: Сейчас уже не только скандинавской.
Анатолий: Мы сейчас в Сибирь уперлись.
Вопрос, собственно, такой: вот есть, например, ролевики. И у ролевиков есть менестрели. И они проявляют свое увлечение историей так — если увлекаются тамплиерами, то пишут сюжетную песню от имени Жака де Моле, исполняют ее под гитару, и им хватает. Они не испытывают внутренней потребности заказывать с другого конца света специальные мексиканские дудки, которые поют голосами птиц, как вы. Им не хочется делать сложные аранжировки, учиться горловому пению, у них и так все хорошо. Почему у вас иначе?
Анатолий: А мы с Наташей тоже из ролевой тусовки.
Наталья: Это было давно и неправда.
Я с 1998 года по лесам с деревянным мечом бегал в кольчуге из проволоки. У нас в Омске было два полигона — в Парке Победы и в парке на Лизы Чайкиной. Мы там каждые выходные собирались, либо на большие игры съезжались. Мы с Наташей и у себя игры проводили, к нам приезжал народ из Омска и Казахстана. У нас под Калачинском есть огромные природные территории, красивые.
Наталья: Мы делали небольшие междусобойчики.
Анатолий: Да, полевки. Мы не любим игры, где бегаешь и рубилово, нам интереснее сюжетные игры. Так вот, возвращаясь к вопросу: менестрель — это бард, это фолк-музыка. Мы с Наташей из этой среды и сами с фолк-рока когда-то начинали. Но потом наша музыка менялась, и сейчас у нас давно уже не фолк. Фолк-музыка по определению, его можно даже найти, это музыка деревенского народа. Это музыка, которую играют на свадьбах, гулянках, пьянках, на похоронах что-то грустное могут поиграть. Это музыка для таверны, где менестрель сидит и поет, это бытовая музыка. Но мы уже давно не фолк-музыку играем.
Наталья: У нас эпос.
Анатолий: Эпос и обрядовая музыка. Слово «фолк» у нас в названии стоит просто для того, чтобы никому не объяснять ничего. Не писать: «Мы исследуем и интерпретируем эпос Древней Скандинавии и коренных народов Сибири», это слишком длинно.
Наталья: И непонятно.
Анатолий: Поэтому написано «эпик дарк-фолк», все.
В России ученые создали мощную школу скандинавистики в советское время, и мы их работами вдохновились. «Властелином колец», конечно, тоже, потому что и у Толкиена в базе Скандинавия.
Почему вы все-таки отошли от скандинавской тематики, с которой долго работали?
Анатолий: Скандинавия — это здорово, но сейчас началась третья волна, которая нам не очень интересна. Первая волна скандинавской музыки — это 90-е годы, Garmarna, Hedningarna, Gjallarhorn, группы, которые все это начинали. Вторая волна началась, когда появилась Wardruna, швед Forndom, мы. Мы были одним из трех коллективов, которые запустили вторую волну скандинавской музыки в мире. И потом пошла третья волна, появились группы, многие из которых стали даже более популярны, чем те, первые. Те же Heilung, у которых акцент на шоу и голых женщинах на сцене.
Беспроигрышно!
Анатолий: Есть такая поговорка у нас в России, что чем меньше таланта, тем меньше одежды. Так вот, сейчас пошла третья волна скандинавской музыки, когда ее играют вообще все. Скандинавские группы из Уругвая, из Франции, из Италии — отовсюду Скандинавия. И это начинает смотреться...
Слушайте, я понимаю, что мы из Сибири, мы тоже не викинги. Но у нас хотя бы есть база — историческое образование. Плюс в России очень сильная школа скандинавистики. У нас дома наши классические учебники по древнеисландскому языку, по древненорвежскому. Стеблин-Каменский, Гуревич и другие ученые создали мощную школу скандинавистики в советское время, и мы как раз их работами вдохновились. «Властелином колец», конечно, тоже, потому что и у Толкиена в базе Скандинавия. Даже имена всех гномов «Хоббита» он из «Прорицания вёльвы» взял один в один, в том же порядке, не стал заморачиваться.
Но сейчас скандинавская музыка превратилась в модный тренд. Там бэкграунда может не быть никакого вообще. «О! Все просто — я возьму тальхарпу, возьму бубен и погнал на сцену». Умею, не умею, понимаю, не понимаю — неважно, взял и побежал. Это во-первых — а во-вторых туда сейчас очень много эзотерики напихали. Очень большой наплыв, который начинает дискредитировать тех музыкантов, кто занимается этим серьезно. Поэтому я думаю, что мы пока немного ослабим свой акцент на скандинавской музыке...
Оставите ее уругвайцам?
Анатолий: Да, но я бы посоветовал уругвайцам тоже по возможности оставить скандинавскую музыку скандинавам. Само собой, это не значит, что мы все бросили. В каком-то виде мы еще будем этим заниматься — мы в этом разбираемся, нам это близко, Наташа в университете научную работу писала по роли женщины в скандинавском обществе.
Наталья: И все равно у нас музыка, даже когда мы Скандинавию делаем, отличается от той музыки, которую делают скандинавы.
Анатолий: Творчество привязано к географическим условиям. Исландскую музыку сразу слышно, и сибирскую музыку слышно.
Наталья: Помнишь, когда мы в Шотландии плыли на пароходе, — плывешь, смотришь на холмы, и у тебя в голове начинает играть волынка, ты понимаешь, что эта музыка здесь родилась.
Анатолий: Да, эти их озера огромные на севере. Мы по Лох-Ломонду плыли, огромное озеро, много километров тянется. Вокруг холмы, замки. И мне знакомый рассказывает: «Здесь Брюс Шотландский, король, который боролся за независимость Шотландии, в 13 веке со своей армией стоял, ждал англичан...» И у меня натурально в голове волынка играет, потому что это та атмосфера — озеро, холмы, замки, крепости... Вот это было вдохновение, это было мощно! Это не значит, что я, приехав домой, схватился за волынку; просто я понял, почему она появилась именно там.
Когда мы в Норвегии первый раз были, было то же самое. Мы жили на ферме в 70 километрах от Бергена, во фьорде, среди гор — дикая природа, скалы, залив. На ферме живет три человека, а ближайшая — только через полтора километра. И там я утром вышел из дома, сел на каменную лавочку и, глядя на эти горы и залив, понял, почему скандинавская музыка такая. И, конечно, то, что мы по скандинавским мифам делаем — это не скандинавская музыка, она отличается, это слышно. Мы просто не можем создать скандинавскую музыку, живя в степи, она все равно будет по-нашему, степному звучать.
Наталья: То же самое с горловым пением — его в традиции скандинавов не было. Мы когда-то его начали добавлять как раз потому, что мы из Сибири, и нам хотелось что-то свое привнести. А сейчас уже есть группы, которые мастер-классы проводят и утверждают, что это «горловое пение викингов», говорят про каких-то «викингов-шаманов». Ну ребята, откуда у викингов шаманы.
Анатолий: Учитывая, что «шаман» — это вообще нганасанское слово. У алтайцев «кам», у нганасанов «шаман»...
Наталья: У каждого народа свое название.
Анатолий: А тут скандинавские шаманы-викинги, которые поют горловым пением. А сами из Франции еще.
Наталья: То есть это не традиции, это новое, привнесенное.
Анатолий: Тувинцев наших знакомых напрягает, что кто-то в Европе горловое пение пытается «присвоить».
Причем худшее в этом не горловое пение, а подмена, попытка продать козла за бобра.
Анатолий: Именно продать. Ради повышения продаж это и делается, к сожалению. Или взять руны. Сколько «рунологов» появилось, что они делают, что говорят! А скандинавские руны — это в первую очередь письменность, алфавит, это буквы, берешь и читаешь. Есть хакасские руны, их назвали рунами потому, что у них похожий стиль написания. Но это абсолютно самостоятельная форма письменности. И никаких «славянских рун», о которых говорят неоязычники, не было. Это даже не подмена понятий, а культурная подмена.
Наталья: Чтобы докопаться до истины, нужно копаться. А это не всегда легко. Не каждый человек станет слушать лекции, читать статьи на странном, непонятном научном языке. Зачем тебе читать исследования, если в интернете погуглил — вот тебе магия, вот тебе руны, вот во «ВКонтакте» славянские веды. И все такое яркое, простым доступным языком.
Анатолий: Я читал славянские веды — такая наркомания.
Кстати, про горловое пение — вы же оба владеете, а как вы учились?
Наталья: Ну, горловое пение — это на самом деле не очень сложно, просто постоянная практика нужна. Это проще, чем петь чисто.
Анатолий: Есть базовая техника, и все. Ну, я еще занимался с Радиком Тюлюшем, солистом группы Huun-Huur-Tu — брал уроки, чтобы расширить технику, дополнительными стилями овладеть. А Наташа полностью самостоятельно.
ЭТА МУЗЫКА НАША НЕ ПО КРОВИ, А ПО ЗЕМЛЕ
Итак, вы отошли от скандинавского эпоса и сейчас исследуете сибирские народы.
Анатолий: Да, и опять же, генетически мы к коренным народам отношения не имеем. У меня отец, дед и прадед — русские поселенцы. Тем не менее мы с Наташей коренные сибиряки, наши семьи живут в Сибири уже далеко не в первом поколении. И сейчас занимаемся традиционной обрядовой музыкой, эпосом нашей земли. Эта музыка наша не по крови, а по земле. Мы пропитаны нашими степями, небом, тайгой, солеными озерами, мы так это ощущаем.
Если скандинавский эпос — это довольно широкодоступная вещь, то насколько распространена и открыта информация об эпосе коренных народов Сибири?
Анатолий: Не очень, но мы это делаем для себя, нам нужно, и мы ищем. Вот Наташа находит сейчас материалы, с книгами серьезно работает по обрядовым традициям, по фольклору, по шаманизму сибирскому.
Наталья: Мы рассматриваем все с научной точки зрения. Мы не в неоязычество идем, мы работаем с источниками — исследования читаем, находим лекции, книги сейчас тоже скупили, все, что нашли.
Анатолий: Мы же историки, наш истфак к нам в голову посадил этот вирус: историк должен быть человеком, который ищет и задает вопросы. Есть факты, с которыми работает историк, он не имеет права давать им оценку. Поэтому мы не даем оценку, мы работаем с материалом, с источниками. Пока мы с хантами работали в основном, сейчас чуть-чуть расширяем, углубляемся, дальше на Север, на Восток.
Как выбираете направление исследований?
Анатолий: А как потянет. Наташа, расскажи, как ты выбираешь направление исследований?
Наталья: А я не знаю, мне просто в голове щелкает — опа! И все.
То есть, как нас учили в девяносто шестом — выбираете сердцем?
Наталья: Да. Я не выбираю, они сами меня выбирают. Бывает, случайно наткнешься на какую-то статью или этнографическую запись, заинтересуешься, начинаешь копать дальше, дальше, уходишь в дебри.
То есть, теоретически можно ожидать, что в какой-то момент вас зацепит какое-то редкое австралийское племя аборигенов, и вы пойдете в ту сторону?
Наталья: Не исключено. Возможно, даже после сегодняшнего разговора — приедем с гастролей, начнем изучать, и погнали.
Анатолий: Мы вот, например, в Мексике были, с музыкантами общались. В Мексике нас очень вдохновило отношение современных мексиканцев к своей доиспанской культуре. У них именно такое разделение, они так и говорят prehispanic — это эпоха племен, индейских империй, инков, ацтеков и майя. У них народ на этом помешан повсеместно. Как у нас народ помешан на условной Надежде Кадышевой. У нас же, к сожалению, многие люди думают, что «Ой то не вечер» и «Любо, братцы, жить» — это русские народные песни, а там люди чуть-чуть дальше копнули, их это окружает с детства. Дети с ацтекскими свистульками по улицам бегают, и ты смотришь — блин, это же круто! И это повсеместно.
При этом если взять южнее, например, Колумбию, там начинаешь разговаривать, даже с индейцами: «А мы ничего не помним, у нас ничего не сохранилось». Спрашиваешь: «А какие у вас музыкальные инструменты?» «Гитара». Да гитару уже из Испании вам привезли! «Ну, мы раннего не помним». А у мексиканцев на своей истории прямо помешательство, и это круто.
Наталья: Они из этого еще бренд создают.
Анатолий: Да, они создают бренд из ацтекской культуры.
В Сибири таких локальных брендов можно создать огромное количество.
Анатолий: Да, в том-то и дело! Мы в том числе и посмотрев, насколько люди свою локальную культуру ценят, начали глубже свою сибирскую изучать. Потому что у нас там... Вот я сейчас перечитываю в очередной раз Гумилева «В поисках вымышленного царства», и там события происходят как раз в том числе на территории, где мы живем. Кипчакская степь, Великие степи, юго-запад Сибири. Там похлеще, чем в Скандинавии события происходили.
Когда я жила на Урале, я там читала «сибирские» книги Алексея Иванова. Куда там «Игре престолов»! Он беллетрист, но пишет свою беллетристику, опираясь в том числе и на исторические факты.
Анатолий: Да, а религиозные войны, когда на одной территории христиане, мусульмане, буддисты, и все сходятся, рубятся, предают, переходят? А империя Чингисхана? И это все нам ближе, потому что это на нашей земле происходит.
Нас часто спрашивают западные журналисты, когда интервью берут: «Почему вы это делаете, зачем, ведь Сибирь же никто не знает». И мы отвечаем: «Да как раз поэтому!»
Итак, когда вы погружаетесь в историю и культуру и выныриваете...
Анатолий: Мы не выныриваем. Мы погружаемся и на глубине начинаем передвигаться.
Но вы все равно не как средневековый ансамбль, который реконструирует средневековую музыку.
Анатолий: Такая задача у нас вообще не стоит.
Вдохновляясь там, на глубине, вы делаете современное искусство.
Анатолий: Да, но тексты мы не пишем сами, мы оригиналы берем.
Изучаете язык для этого? Насколько глубоко надо погружаться?
Наталья: Фонетику, не язык. Понятно, какие-то слова запоминаются, но свободно говорить на древнескандинавском я не могу.
Анатолий: В основном это изучение фонетики. Берется текст и учебник. И по учебнику анализируется фонетика и построение текста.
Наталья: В этом плане сибирские языки сложнее, они более нативные. Вот если древнескандинавский мы берем, это германский язык, он похож на современный исландский, немецкий, фонетика простая. А у коренных народов много странных звуков, которых нет в других языках. Какие-то гнусавые, щелкающие, сложно это воспроизводить.
Вы экспертов каких-то ищете?
Наталья: Есть носители, мы общаемся с ними по возможности. Какие-то этнографические записи — нашли текст, нашли запись, где эту песню кто-то поет. Разбираешь, сидишь, слушаешь.
Анатолий: К текстам иногда, особенно в серьезных источниках, в монографиях, есть транскрипция. Находишь сибирский эпос или шаманские песни, и если это серьезная работа, то транскрипция прилагается. И в соответствии с транскрипцией исполняешь. Или находишь архивные этнографические видеозаписи, где человек исполняет, в соответствии с этим работаешь — ну, вот так.
И насколько легко найти носителей сибирских языков?
Анатолий: Труднее, чем хотелось бы. Грустно, что мы, разговаривая с представителями коренных народов, с людьми постарше, слышим: «У нас молодежь не интересуется. Традиции, культура молодежи не нужны, языка уже никто не знает. Мы стараемся какие-то кружки при школах организовывать, и все равно». И как раз за счет популяризации, которой занимаются в том числе и такие ребята, как мы — вот в Ханты-Мансийске я видел, что сейчас появляются серьезные проекты в этом направлении...
Наталья: ...и хочется надеяться на возрождение интереса к этим культурам.
Анатолий: И мы хотим их показать. Нас часто спрашивают западные журналисты, когда интервью берут: «Почему вы это делаете, зачем, ведь Сибирь же никто не знает». И мы отвечаем: «Да как раз поэтому!» Вы ничего не знаете про Сибирь, думаете, что у нас медведи ходят по улицам. А Сибирь — это не только тайга и снег. Мы вот в степи живем, мы степняки, для нас нет роднее степи ничего. И это кайф, когда выезжаешь...
Наталья: И у тебя небо от края до края.
Анатолий: Горизонт огромный, и ты чувствуешь себя... Ни с чем не сравнить.
«МЕТАЛЛИКА» НА САУНДЧЕКИ НЕ ОПАЗДЫВАЕТ
А вообще насколько часто у вас бывают концерты?
Анатолий: По-разному. То часто, то не очень, но регулярно пишут, зовут. Лето, осень, зима, весна — всегда есть концерты. Сейчас мы в том числе по России стали больше ездить, раньше нас в основном в Европу звали.
Как вы решаете, куда ехать, а куда нет?
Наталья: Когда зовут, смотришь по условиям. Тратить время, свои деньги, непонятно, где жить, что кушать — не все предложения мы рассматриваем. Когда хорошие условия, конечно, мы соглашаемся и едем. Или когда какие-то интересные события бывают.
Анатолий: Да иногда и деньги роли не играют: если событие для нас близкое, интересное, то мы просто садимся и едем.
Когда вы говорите «событие интересное», что это значит, какие события вам интересны?
Анатолий: Что-то концептуальное. Не что-нибудь а-ля «Нашествие», где нет концепции как таковой — просто одна группа вышла отыграла, другая, третья, конвейерным способом. А когда это что-то целостное, необычное, где ты получишь мощный, глубокий заряд для себя лично.
Наталья: Вдохновение, новые знакомства.
То есть, условный рок-фестиваль — это неинтересно, а условный фестиваль саамской культуры в селе Ловозеро Мурманской области — это интересно. Хотя там меньше и зрителей, и денег.
Анатолий: Да. Вот мы на «Имандре» были в прошлом году. Это викинг-фест, он уже лет пять проходит в Мурманской области, в Мончегорске. Не очень большой, но прикольный. Он похож на европейские фолк-фесты, на которых мы выступали и к которым привыкли. Европейский фолк-фест — это обычно семейный фестиваль с ярмаркой, куда жители окружающих городов и поселков приходят семьями, с детьми, отдыхают, наслаждаются. Конечно, есть часть фанатов, которая на группы приезжает, но их не большинство. В Мончегорске как раз именно так и было. Классная атмосфера, прямо ностальгия. Мы как раз к такому привыкли. Ведь все равно есть привыкание к определенному формату.
И зона комфорта?
Анатолий: Есть и зона комфорта. Когда тебе говорят: «Все, ребята, вы будете три дня жить в палатках на голой земле со своими инструментами и оборудованием в этих же палатках»... Ну нет. Мы так в свое время накатались. У нас с Наташей был опыт бардовских фестивалей, когда мы только начинали.
Наталья: Первые наши концерты, когда ты на разных непонятных вписках живешь, ночуешь на ковриках...
Анатолий: Было время, когда мы занимались музыкой как хобби. Мы с Наташей работали на основной работе, и нам прикольно было поехать где-нибудь поиграть на фестивале. «Так, давайте, скидываемся все по две тысячи рублей на автобус!» Скидывались и ехали. У нас в Окунево проходит фестиваль «Солнцестояние», мы туда за свой счет ездили, оплачивали места для палаток, выступали, и нам все в кайф было. Но это было пятнадцать лет назад, когда мы после работы играли фолк-рок, и нам просто хотелось классно провести свободное время.
А сейчас вы поехали бы на «Солнцестояние»?
Анатолий: С удовольствием, но уже, конечно, на других условиях.
Вообще это два разных подхода — музыка как хобби и как основная работа.
Анатолий: Конечно. И бывают разные предложения... Вот нас ребята звали на Байкал, у них там свой маленький фестиваль, и видно, что они на энтузиазме все делают. Никаких денег не зарабатывают, им бы расходы отбить, все мероприятие для себя и для своих. Они пишут нам, зовут. И мы бы приехали, но они даже дорогу нам оплатить не могут, а играть без гонорара, да еще и ехать за свой счет через полстраны — это все-таки накладно. Но на Байкал мы, может, еще когда-нибудь доедем.
А бывает и так — смотришь, тебе написал фестиваль. Заходишь на сайт и видишь, что билеты для зрителей от 7,5 тысяч начинаются. А организатор не просто зовет тебя выступать бесплатно, он еще с претензией: мы вам платить не будем, зато предоставим сцену. И прямо по тону видно, что тебе честь пытаются оказать этим приглашением.
Наталья: «Эй вы, поймите уже, что это не мы на вас зарабатываем, это вам повезло, что мы вас зовем и показываем людям».
Анатолий: «Вы не для нас, а для себя приезжайте, чтобы больше людей стало ходить на ваши концерты», — написали. Этим я даже отвечать не стал.
А бывает и так — смотришь, тебе написал фестиваль. Заходишь на сайт и видишь, что билеты для зрителей от 7,5 тысяч начинаются. А организатор не просто зовет тебя выступать бесплатно, он еще с претензией: мы вам платить не будем, зато предоставим сцену. И прямо по тону видно, что тебе честь пытаются оказать этим приглашением.
А приведете пример не локального, а крупного фестиваля, который вам понравился?
Анатолий: Легко. В позапрошлом году был классный фестиваль «Музыки мира» в Шереметевском дворце [в Санкт-Петербурге]. Вот так нужно делать фестивали, когда муниципалитет этим занимается. Отличное событие — все четко, шикарный звук, организация, отношение, душевность и концепция. Была грамотно выстроенная красивая концепция, безо всякой эзотерики (мы с Наташей к эзотерике очень скептично относимся). Была разная традиционная музыка — Балканы, Турция, Россия, Армения, мы приехали, тувинцы приезжали, мы сами с удовольствием послушали. Так что мы с удовольствием ездим на фестивали, но все зависит от того, как сложатся отношения.
Насколько быстро удается понять, как они сложатся?
Анатолий: При общении с организаторами обычно сразу видно, будем мы работать или нет.
Наталья: Например, мы привыкли, что, даже если играешь на крупном фестивале на одной сцене со звездами, ко всем относятся одинаково.
Анатолий: Вот мы играли в прошлом году на фестивале Hellfest во Франции. Metallica, Guns’N’Roses и мы, ребята из Калачинска, приехали. Как про нас тут говорят иногда: «А, ну это ж с Калачинска». Приехали, и не было такого...
Наталья: ...что мы тут никто из какого-то аула. Всем абсолютно все равно.
Анатолий: И на серьезных фестивалях, когда идет работа, нет никакой предвзятости.
Наталья: Все просто выполняют свою работу.
Анатолий: А на российских фестивалях иногда с таким сталкиваешься. «У нас сегодня все режут саундчек, потому что хедлайнер опаздывает, так что, ребятки, саундчек всем режем на полчаса». Да это проблема хедлайнера, что он опаздывает и не успевает отчекаться! «Металлика» на саундчеки не опаздывает.
А с какими еще проблемами вы сталкивались?
Анатолий: Бывает затягивание выступлений, когда группы выходят на сцену, и есть четкий тайминг. Тебе сказали «40 минут», ты кивнул. И ты выходишь на сцену — ну не играй ты полтора часа, сыграй 38 минут.
Наталья: А не как у нас иногда любят — ой, хорошо пошло, еще поиграем, и на бис еще надо двадцать минут. А потом все остальные группы после тебя должны резать свои выступления.
Анатолий: Иногда такое бывает, да. И я считаю, что это вопрос профессионализма. Профессионал никогда не будет так делать. Если он согласился выступать на фестивале, где ему дали сорок минут, он вместит в эти сорок минут максимум того, что может выдать. При этом с уважением отнесется к другим. Нравится тебе их музыка или нет, молодые ребята после тебя играют или старики — все это неважно. Ты тоже когда-то был молодым, когда-то начинал. И если доживешь, тоже когда-нибудь будешь старым.
Поэтому я даже не знаю, зарубежные фестивали — это хороший или плохой опыт? Привыкаешь и начинаешь этого ждать и требовать от всех — такой профессиональной работы. Ты привык к тому, как это должно делаться, и ты знаешь, что это несложно. Мы же не раз сами делали фестивали. Поэтому точно знаем: сделать красиво, классно и ровно — это несложно. Просто нужно, чтобы каждый следовал графику и вовремя выполнял четко поставленные задачи.
ЛЕТОМ МОЖНО СЪЕЗДИТЬ В ЛЕС, ГДЕ ЛЮДЕЙ НЕТ
Вы недавно оформили в Омске музыкальный спектакль, я порадовалась — при этом никто из моих знакомых, которым я рассказала, что иду брать это интервью, не удивился сильнее, чем друг, который несколько лет назад переехал в Санкт-Петербург из Омска. «Как десять лет в Калачинске группа! А я не знаю!»
Анатолий: Нас на самом деле вообще в России мало знают. Нам до сих пор время от времени пишут: «Ой, оказывается вы из России, а мы думали, вы какие-то скандинавы».
Но вы же в некотором смысле уже достояние Омской области, вас там как воспринимают?
Анатолий: Да никак. Мы на дистанции от официальной культуры, потому что мы с Наташей много лет проработали в муниципальной культуре и знаем, что это такое.
Наталья: В том году нас попросили помочь фестиваль сделать.
Анатолий: Да, и мы помогли, но было тяжело работать, потому что, к сожалению, у нас провинциальная муниципальная культура сейчас в упадке.
Наталья: Специалисты в основном работают для галочки, а не на качество.
Но какую-то связь местный минкульт с вами держит?
Анатолий: Нет. Когда мы фестиваль помогали делать, были какие-то контакты. А вообще-то у них есть филармония, специалисты, им этого для выполнения своих задач хватает. Мы через официальные каналы тоже не пиаримся. С региональной культурой живем параллельно — они сами по себе, а мы сами по себе. Но у нас есть друзья, коллеги, партнеры, с которыми мы сотрудничаем. «МКР-Медиа», телеканал «Продвижение», «Омск здесь» — вот там много ребят, с которыми мы на одной волне.
Итак, вы постоянно живете в Калачинске. Омская область с ее культурной политикой сама по себе, вы сами по себе. Вы там живете, оттуда на гастроли ездите и переезжать не хотите, потому что вам там прекрасно.
Анатолий: Да.
А почему вам там прекрасно? Калачинск — маленький город, двадцать тысяч жителей. Есть ли вам там с кем словом перемолвиться?
Наталья: Мы когда катаемся, наобщаемся так, что этого хватает.
Анатолий: Мы интроверты. Особенно Наташа, ее на улицу-то не вытащишь, она, когда мы дома, может на улицу раз в две недели выйти вечерком прогуляться.
Наталья: Летом можно съездить в лес.
Анатолий: Где людей нет.
Наталья: Да.
Анатолий: Так мы в основном и живем. Там кайфово, тихо, спокойно.
Наталья: Плюс время, очень много времени. В маленьких городах время течет медленнее.
Нам до сих пор время от времени пишут: «Ой, оказывается вы из России, а мы думали, вы какие-то скандинавы».
В маленьком городе тебе десять минут хватает, чтобы добраться куда угодно.
Наталья: Да, ребенку до школы пять минут, ты с утра его отвел, и пока он там учится, все дела можно сделать, спокойно работаешь. Еще у меня родители там живут, и, если нам куда-то надо уехать, мы с ними ребенка оставляем.
Анатолий: Студия дома своя, никуда ни ходить, ни ездить не надо. Весь процесс происходит в той же квартире, где мы живем.
Наталья: Плюс для ребенка безопасно. В маленьких городах намного безопаснее, чем в больших.
Анатолий: У нас же были предложения переехать — в Москву, в Санкт-Петербург, во Францию нам предлагали.
Наталья: Мы даже одно время хотели. До того, как мы начали много турить, у нас была мысль перебраться поближе к Москве. А потом мы покатались, на большие города насмотрелись.
Анатолий: И мы ведь жили в Омске. Три года в Омске прожили, и когда ты за день успеваешь сделать одно, максимум два дела, это выматывает. И Калачинск... С одной стороны, не хватает культурной тусовки. Нет единомышленников, вот чтобы вечером пришли гости, и мы обсуждаем идеи, или на выходных идем куда-то все вместе поиграть, поджемить — такого нет. И это действительно минус. Но, с другой стороны, мы уже привыкли.
В Калачинске вы не афишируете, чем занимаетесь?
Анатолий: Мы не делаем секрета из своих занятий. В городе нас многие знают. Но мы живем нормальной жизнью, направо и налево о себе не кричим, в сценических костюмах по улицам не ходим. Иногда пишут журналисты: «А давайте мы анонсируем ваш тур по Европе?» Мы отвечаем: «А зачем?» Кто-то за нами из Омской области поедет, что ли? И для чего тогда людям про это читать?
ШАМАНЫ — ЭТО НОЙЗ-МУЗЫКАНТЫ
На концертах в российском туре у вас на разогреве играли артисты, у них совсем другая музыка. Как вы определяете, кого звать?
Анатолий: Это не разогрев, это гости. Нам не нравится слово «разогрев», и мы сами считаем этих ребят единомышленниками и друзьями. Это сильные местные исполнители, которые поддерживают наш приезд. И у нас на концертах и в Санкт-Петербурге, и в Москве такой нойз-дрон-эмбиент, от которого мы сами кайфуем. Нам это сейчас ближе, чем какие-нибудь скрипки-дудки-волынки-гитарки.
Наталья: Для нас атмосфера важнее.
Анатолий: Это музыка из эмоций, в каком-то смысле то же самое, что делаем мы. Вот в Венгрии в прошлом году на фестивале экспериментальной музыки были японцы, пара — гитара, барабаны в записи, и девушка прямо визжала в микрофон. В описании это какое-то... Но вживую это было мощно. Чистая эмоция. Это не музыка уже, музыка закончилась за порогом музыкальной школы. Но при этом музыкальная база нужна все равно. Это фундамент, на котором ты уже можешь выходить за рамки в какие-то дебри экспериментов. Как раз то, чем мы занимаемся. У Наташи, когда мы песни пишем, каждая песня начинается с эксперимента, с поиска какого-то звука, шума. И когда мы про тех же ацтеков говорим — у них музыка не про музыку. В преиспанской музыке нет мелодии, у них ритуал.
То есть ацтеки — это шумовые артисты?
Наталья: Да. У них много разновидностей флейт, но они производят шумы — звук воды, ветра, крики птиц.
Анатолий: Знакомые музыканты недавно прислали видеозапись, где начинающий мексиканский коллектив играет ацтекскую музыку. У них там бревнышки, они сидят, один по бревнам тук-тук-тук бьет, другой камешком фррх-фррх, третий на флейтах, но это не флейты в нашем понимании. И когда начинаешь вслушиваться, тебя мощно погружает монотонностью звучания и ритуальностью.
Наталья: Ритуал — это повторения.
Анатолий: Можно посмотреть советские архивные видеозаписи шаманских ритуалов, этнографы снимали в семидесятых годах. Шаман же не поет куплет-припев-вставочка-соло. Шаманы — это нойз-музыканты, перформеры, это эмоция, они сами себя разгоняют. И мы себя на сцене сами разгоняем. Ритуал, обрядовая музыка — это не фолк. Мы этот разговор начали с фолк-музыки, где волынка, скрипка, флейта, тынц-тынц-тынц — и поехали танцевать и веселиться. Это все здорово, но вообще не обязательно.
Бывает так, что ты можешь закрыть глаза, слушать, погружаться в монотонность и что-то свое пережить. Даже в звуки разбитых телевизоров, шум экскаваторов, потому что индустриальный ритуал — тоже ритуал.
Наталья: На фестивале мы видели музыкантов с наковальнями, рельсами, пружинами.
Анатолий: Это в Нанте мы играли, во Франции. Местная группа открывала концерт, и у них были пружины, проволока натянута. Мы с Наташей сидели в гримерке и услышали совершенно нереальные звуки. Вышли и стояли, смотрели. На сцене двое мужчин, они просто производили звуки, и из них рождалась музыка — ритм, рисунок, эмоция. Это было очень круто.
При этом ваша собственная музыка — это все-таки не нойз.
Анатолий: Наша музыка не для нойз-фестов, само собой. Но тем не менее есть и такие порывы. У нас в альбомах есть такие треки, например, в новом альбоме трек «Manito», где дрон-эмбиент с горловым пением, шепотом, колоколом, перетекающий... Нам это нужно. Мы пишем песни, но потом в один момент тебя накрывает, и ты что-нибудь такое создаешь. И это не уходит куда-то в стол...
Наталья: В стол у нас тоже много ложится.
Анатолий: Да. Но не в таких случаях.
У них там бревнышки, они сидят, один по бревнам тук-тук-тук бьет, другой камешком фррх-фррх, третий на флейтах, но это не флейты в нашем понимании. И когда начинаешь вслушиваться, тебя мощно погружает монотонностью звучания и ритуальностью.
2219
15 Февраля 2024
Материалы по теме