Первый близкий контакт с современным джазом у Бориса Бородушкина состоялся во время работы в Красноярской краевой филармонии — там он оказался одним из концертных менеджеров, ответственных за это направление. С филармонией в конечном итоге пришлось расстаться, а вот джаз остался — с 2014 года Борис рулит проектом «Кипрейjazz», этаким концертным агентством из одного человека, благодаря которому в Красноярск (и не только) приезжают выступать российские и зарубежные артисты современного джаза. В большом разговоре Анастасии Зольниковой с Борисом — о доверии зрителя и джазовых звездах, жанровых стереотипах и боязни нового, авангарде и страданиях.
«КИТ БЕСКОНЕЧЕН И ДО КОНЦА НЕ ПОЗНАВАЕМ, КАК И ДЖАЗОВАЯ МУЗЫКА»
Расскажи, пожалуйста, «Кипрейjazz» — что это за явление?
Давай сперва расскажу, как расшифровывается название. Я когда-то ездил в геологическую экспедицию, и среди геологов был позывной «Кипрей-Кипрей». Его использовали, когда одна группа связывалась с другой. И вот где-то в 7 утра слышишь такое заунывное «Кипрей-Кипрей», и какие-то помехи, потом на другом конце «Кипрей-Кипрей такой-то номер». Я тогда подумал, что это классный сигнал, и «Кипрейjazz» будет нормально. Да, немного странно, но почему бы и нет? Не будет ни с кем никаких пересечений. И цветок кипрей — он же очень классный, цветет там, где ему вздумается.
Хорошо, а почему тогда на логотипе хвост кита? Кита в сочетании с «Кипреем» довольно неожиданно видеть!
Изначально у меня был кит на логотипе, потому что киты общаются с помощью сигналов, эхолокации. Кит все время подает какой-то сигнал, он такой же бесконечный, как музыка. В общем, я много себе напридумывал — позывной, который дает кит, а кит бесконечен и до конца не познаваем, так же, как и джазовая музыка. А со временем кит трансформировался в хвост кита, который одновременно и росток кипрея.
Ну, красота! А что такое «Кипрейjazz» как явление?
Как явление «Кипрейjazz» возник в 2014 году, когда я ушел из [Красноярской краевой] филармонии, где работал с 2011 по 2014 год. В филармонии я как раз познакомился с джазом и с его разнообразием.
Как я понимаю, ты в филармонии курировал джазовое направление как организатор.
В конце концов, да, я к этому пришел. Поначалу я делал все, что делает любой менеджер — организовывал самые разные концерты для филармонических коллективов. А потом мне доверили джазовое направление. В тот период в филармонии была очень хороший, очень чуткий директор, Ирина Львовна Прокопенко, которая вдохнула новую жизнь в это все. Появился фестиваль «ЕНИJAZZ», и я несколько лет был куратором этого фестиваля.
В этом своем качестве я познакомился с Юрием Льноградским (промоутером из подмосковного города Дубна, много лет организовавшим российские гастроли для европейских музыкантов — прим.ред.) и некоторыми коллективами, теперь уже известными. Например, c LRK Trio которые впоследствии стали крупным явлением на российской джазовой сцене. Или [пианист] Евгений Лебедев вспоминал, что когда-то он рассылал письма по филармониям, и никто не ответил — а я ответил и пригласил его на джазовый фестиваль в Красноярск. Так прошли мои несколько лет в филармонии, и когда я оттуда вышел, то чувствовал, что это дело меня еще держит.
Насколько я помню, сначала из филармонии ушла руководительница Ирина Прокопенко. И с ее уходом у тебя не стало организационной свободы — возможности делать такие джазовые концерты, которые ты сам считаешь классными.
Да, все верно. И как только я вышел из филармонии, у меня не стало ни площадки, ни звукорежиссера, вообще ничего и никого. Про все нужно договариваться. Я получил сразу все тяготы, которые не видят или, может быть, даже не знают те, кто работает внутри организации. В институции за тебя многие вещи делают отдельные службы. А когда ты организовываешь один, все становится в несколько раз сложнее. Итак, база потерялась, но при этом я пока еще ехал на драйве того, что в Красноярск можно привозить современный джаз, и никто кроме меня этого делать не будет. Мне казалось, что в Красноярске есть аудитория, которая может воспринимать и любить современный джаз. Главное — предоставить такой выбор.
Как у Стивена Кинга: «Ты построй, и они придут»!
Я все время привожу в пример такую историю — когда я много лет назад устраивался на работу в артхаусный кинотеатр «Дом кино», в Красноярске еще не было артхаусного кино. А появился кинотеатр — появился и спрос, вместе с этим кинотеатром появился зритель. Я думал, что если запустить маховик концертов, то и зритель будет. И он будет понимать, что да — в Красноярске есть такой Борис, есть «Кипрейjazz», и у него всегда довольно необычные концерты. Может быть, это не звезды, может быть, это совсем новые имена.
А почему бы и не привозить звезд, которых все знают?
У нас, кстати, совсем мало джазовых имен. Ну кого мы знаем? Игоря Бутмана, Давида Голощекина? Я помню, как однажды Давид Голощекин выступал в красноярской филармонии, и мне захотелось провалиться в закулисье, потому что он со сцены сказал — вот прямо остановил концерт и сказал — «А почему это вы здесь не хлопаете? У меня в Петербурге все здесь хлопают!» Я тогда подумал: «Ничего себе, вот это джазовая звезда! Какие требования выставляет к зрителю». Зачем так делать?
В общем, звезды звездами, у них есть свои причуды, и в целом это просто, наверное, не моя игра. Я сделал акцент на той музыке, которую здесь никто не увидит, если ты душой не вложишься в нее и не привезешь. И ощутил свободу, потому что мне больше не надо было подстраиваться — как по работе я был обязан рекламировать коллектив, который мне, может быть, самому не очень нравится. Сейчас все очень просто: мне нравится коллектив, и я готов рассказывать про него. Это основополагающее в «Кипрей джазе» — коллектив должен нравиться мне самому. И если он мне нравится, значит, он может понравиться кому-то еще.
Как только я вышел из филармонии, я получил сразу все тяготы, которые не видят или, может быть, даже не знают те, кто работает внутри организации.
«ДЖАЗ МОЖЕТ БЫТЬ КРАСИВЫМ И СЛОЖНЫМ, НО В НЕМ БОЛЬШЕ СВОБОДЫ»
Мы показали зрителям, что на самом деле нет никакого специального знания, благодаря которому только и можно понимать современный джаз.
Ну, и все-таки, «Кипрейjazz» и Боря Бородушкин — это синонимы? Или «Кипрейjazz» — это какое-то отдельное от тебя образование, в котором ты руководитель, например, или движущая сила?
Я и есть «Кипрейjazz», и еще зрители — тоже «Кипрейjazz». На последних концертах я объявляю музыкантов, смотрю в зал со сцены и понимаю, что в этом зале сидит, может быть, сто восемьдесят человек, которых я уже визуально знаю. Я понимаю, что и эти люди меня знают, мы как-то соприкасались.
То есть в Красноярске есть пул людей, может быть, не очень большой, который регулярно ходит на малоизвестный современный джаз?
Да. И я считаю, что как раз в те первые годы, благодаря сотрудничеству с Юрием Льноградским, когда мы привозили коллективы из Швейцарии, из Норвегии, пока еще был «МузЭнергоТур» (российский гастрольный тур для европейских и российских артистов, игравших джаз, фолк и экспериментальную музыку, проходивший в 2013-15 гг. — прим. ред.) — это вообще отдельная история — у нас получилось пробить лед. Мы показали зрителям, что на самом деле нет никакого специального знания, благодаря которому только и можно понимать современный джаз. Не надо быть суперспециалистом, искусствоведом, каким-то искушенным джазофилом.
Вообще стереотипы в джазе — это интересная тема.
Да, причем они часто друг другу противоречат. Первый стереотип, что современный джаз — это сложная музыка, и ее нужно как-то специально музыковедчески понимать. И тут же второй стереотип — что джаз это легкая музыка для развлечения. Действительно, если ты зайдешь на какой-нибудь фуршет или презентацию автомобиля, то там скорее всего будет играть легкая музыка под условным названием «эротический саксофон» или что-то подобное. Гости красивые беседуют, пьют вино и звучит такой специальный джаз — ненапряжная музыка успеха.
Третий стереотип — что джаз это Луи Армстронг с золотой трубой, все танцуют, дикое веселье. Но джаз — это уже давно не просто веселье, он давно ушел от тех времен, когда под него все танцевали. Джаз может быть красивым и сложным как симфоническая музыка. Только в нем больше свободы. Классическая музыка сама себя повторяет — нужно сыграть так, как задумал композитор пару столетий назад. Да, там есть нюансы, разное дыхание, у одного пианиста такое туше, у другого — другое, но так или иначе они все смотрят в оригинал. И в оригинале нет таких мест, где ты вдруг можешь сказать, а я вот сейчас хочу еще тут партию на скрипке добавить — так, под сегодняшнее настроение что-нибудь дать такое... посреди Шуберта. А в джазе это возможно. И мне нравятся коллективы, которые изобретают свой язык, стараются найти собственный голос. Эта музыка и мелодична, и интересна, и богата на разные эмоции и истории.
А разве в инструментальной музыке тоже важна история?
Важна так же, как в хорошем фильме. Я беседовал с разными артистами и понял, что если история в пьесе есть, и она как-то показана, значит, пьеса состоится — она прозвучит, ее запомнят. А если нет истории, если там сплошь техника и приемы, то музыки не получится. Вот, например, такая история, Женя Лебедев ее рассказывал со сцены на концерте в Красноярске — как он жил в Америке, искал работу и устроился играть в дом престарелых по часу в день. Однажды к нему подходит пожилая женщина поблагодарить за выступление, они разговорились, и она рассказала о том, что никогда в жизни не видела моря, а так хотела! И он понимает, что скорее всего она так и не увидит моря, потому что из этого учреждения никогда не выйдет. И он сочиняет пьесу «Море» и играет для нее в ее день рождения. Мы можем не знать этой истории, но она в сердце этой красивой пьесы. И с ней эта музыка становится сильнее и красивее. И чтобы обо всем этом узнать, достаточно просто пойти навстречу новому. Хотя что значит «просто» — это тоже сложно, вот есть ксенофобия, а есть боязнь нового.
Неофобия?
Неофобия, да. И в те первые годы мы перепрыгивали вот эту неофобию в связи с музыкой. Мы много об этом говорили: ребята, это просто новый опыт. Это музыка, которая вам может понравиться, а может не понравиться. Да, это не музыка любимого исполнителя, приезда которого вы ждали и дождались. Но это даже еще лучше! Ведь обычно как — ты ждешь любимого исполнителя, свою любимую рок-группу, вот она приехала. И вдруг, например, не сыграла твоих любимых хитов, и ты уходишь с концерта разочарованным. А тут нет такого — ты вообще не знаешь, что будет. Коллектив играет свой авторский материал, и играет его честно.
У тебя как зрителя просто нет сформированных ожиданий, которые могли бы разбиться о реальность.
Это очень прикольная штука, и я считаю, что она работает. Конечно, кто-то все равно чего-то ждет. Вот если я попытаюсь подумать за зрителей — чего они могут ждать? Кто знает «Кипрейjazz», возможно, думает, что эта музыка их может удивить. «Ну, давайте, удивите меня. Посмотрим, что там у вас сегодня будет», — разве что вот такие мысли могут быть.
Сейчас все можно найти и послушать заранее. Откуда же берется это зрительское удивление?
Чаще всего музыка, которую я везу, на сцене отличается от того, что можно послушать в записи. В ней есть элемент импровизации, и не всегда заранее понятно, как будет на концерте. Люди часто потом говорят: «Ого, ничего себе, как было здорово! Мы даже не ожидали такого, не думали, что так будет».
Мы много об этом говорили: ребята, это просто новый опыт. Это музыка, которая вам может понравиться, а может не понравиться.
«НАМ ТАК ВСЕ ПОНРАВИЛОСЬ, МЫ ТАК КАЙФАНУЛИ, ОСТАВЬ ЭТИ ДЕНЬГИ СЕБЕ»
Как часто у тебя концерты?
Сейчас я во второй раз сделал небольшой тур коллективу, на пять-шесть городов, это довольно энергозатратно, а занимаюсь я всем один. Поэтому сейчас концерты в Красноярске где-то раз в три месяца.
Сколько времени проходит от момента, когда ты понял, кого хочешь позвать, до концерта в Красноярске?
Обычно от четырех месяцев до полугода. Нужно все придумать, понять, как это будет и где, стоит ли браться. Можно сделать и быстрее, если площадка готова.
Как это происходит?
Мне пишут музыкальные коллективы, и я выбираю то, что мне интересно, или я сам пишу кому-то. А ближе к концерту уже подключаются фотограф, еще кто-то. Вот только с дизайнером мы постоянно сотрудничаем, с Елизаветой Тарбазановой — мне нравится, как она делает афиши, она меня понимает.
А скажи, пожалуйста, за что ты эту деятельность больше всего любишь?
Не знаю. За страдания?
Но почему страдания?
Не знаю, люблю ли я эту деятельность.
Ну слушай, если ты начал в 2014 году, то у тебя вот только прошел первый большой юбилей, десять лет «Кипрейjazz». И ты же не бросаешь эту затею!
Да, действительно. Ну были перерывы, коронавирус, например. Но в целом, да, 10 лет, прикольно. Я про это не думал.
Так и все-таки — какие страдания и в чем радость?
Радость маяка, который увидел в пучине кораблик с музыкой и подает ему сигнал: «Эй, давай сюда, на наш причал!» Тот самый позывной. Но всегда присутствуют и риск, и тревоги. Нет никаких гарантий, очень много переменных. Индустрия вообще очень нестабильна, а частный организатор вроде меня это ощущает очень сильно. Можно не собрать зрителей, можно уйти в минус по расходам.
А у тебя бывало такое?
Конечно, бывало. Конечно, еще можно уйти в ноль или даже выйти в плюс. И, разумеется, когда ты выходишь в плюс, это помогает делать еще больше концертов. Но когда ты ушел в минус, начинаешь думать: «Может, я делаю все не так, и надо уже останавливаться?» Каждый раз эти сомнения.
Пока звучит так, что ты в Красноярске с этим всем один как перст. Есть ли у тебя какие-то единомышленники и товарищи, ну, кроме зрителей, которых ты уже просто начинаешь узнавать в лицо? Может быть, не в Красноярске, может быть, где-то еще?
Есть города, в которых сильное местное джазовое сообщество, есть джазовые клубы или даже один клуб — например, в Екатеринбурге, в Новокузнецке, в Иркутске. Здорово, когда всегда можно куда-то пойти и послушать джаз, а не ждать концерта месяцами или джазового фестиваля раз в году. Я вообще разлюбил джазовые фестивали — мне кажется, для концентрации на музыке лучше по два концерта в месяц целый год, чем раз в году три дня фестиваля по шесть часов музыки. На фестивале куча коллективов, все краски смешаны, и ты даже не успеваешь зафиксировать что-то.
Но, возвращаясь к вопросу — в Иркутске сейчас, например, есть такой локальный джазовый клуб Amato Jazz. Я вижу, что там арт-директор самостоятельно всем занимается, и получается очень интересная история. Я знаю, Денис Рыбаков в Самаре делает джазовые кэмпы. Он сам музыкант, барабанщик, он пишет гранты, находит поддержку. А в Красноярске я пока не видел ребят, которые бы привозили такую же музыку. Хотя ничего не мешает увлеченному человеку взяться и сделать концерт. Я никому не перекрываю дорогу.
Да слушай, единственное, что ты мог бы сделать, чтобы перекрыть дорогу — встать перед поездом, в котором едет музыкант, и руки в стороны раскинуть. Никаких других инструментов кому-то что-то перекрыть у тебя в принципе нет.
Это да. Но что-то пока никто все равно не берется.
Я вообще разлюбил джазовые фестивали — мне кажется, для концентрации на музыке лучше по два концерта в месяц целый год, чем раз в году три дня фестиваля по шесть часов музыки.
Потому что с точки зрения организации это все непросто вытянуть в одиночку?
Да, было легче, когда я работал в филармонии. А потом мне очень помогал Юрий Льноградский, когда занимался турами для европейских артистов. Он тогда говорил им: «Ребята, вот в этом городе у вас будет филармония, в том у вас будет маленький клуб, а в Красноярске вы попадете к Борису, он правильный чувак, он вас не бросит, классно встретит, но непонятно, что там будет по финансам. Но вам эта точка нужна». И я могу сказать, что многие коллективы с теплотой вспоминают Красноярск. Каждый раз это какая-то своя особенная история, заранее не угадаешь. Так в свое время швейцарское трио Plaistow, сейчас ставшее знаменитым, собрало у нас Малый зал филармонии. А это, на минуточку 468 мест — сравним, например, с московским клубом «Дом», где было на этот же коллектив в тот год сто человек в лучшем случае.
И была другая история с европейским коллективом, который приехал, мы им сделали концерт, а когда настал час расчета, я им честно сказал: «Ребята, вот у меня тут 25 тысяч рублей, это все, что я могу вам дать, больше не могу». Они говорят: «Слушай, да оставь эти деньги себе вообще, нам так все понравилось, мы так кайфанули». Представь: коллектив отдал свой гонорар просто потому, что они поняли, что такого приключения больше не будет. Может быть, таких зрителей не будет. Это дает надежду на то, что все-таки в этой музыке не все коммерциализировано.
И с одной стороны, безусловно, все нужно оплатить — проезд, проживание, гонорар, а еще рекламу, фотографу, аренду зала, и техники, если надо, и еще что-то. Но, с другой стороны, если коллектив относится лояльно, если он дружественно настроен, если он тоже разделяет с тобой риски — соглашается приехать, хотя неизвестно что будет — это сильно вдохновляет. И я сейчас стремлюсь к тому, чтобы в этом процессе все рисковали. Не только я один, музыканты тоже. Потому что мне надо вылезать из этой страдальческой позиции, когда музыканты приехали, выступили, им все понравилось, они поехали счастливые дальше, а я как продюсер и менеджер остаюсь не только с удовольствием после концерта, но и с долгами. Хочется, чтобы люди с тобой разделяли риски и понимали: если мы показываем в центре Сибири, где нас никто не знает, современный авторский джаз, то это не всегда будет коммерчески успешная история.
А не отпугнет это артистов?
Да я же сам выбираю артистов. Джазовое сообщество небольшое, я знаю, какие коллективы я хочу показать, которые здесь еще не были, или которые уже были, но сейчас у них что-то поменялось. Это вопрос договоренностей, и надо договариваться.
«ЕСЛИ МЕНЯ НЕ ЦЕПЛЯЕТ, ТО КАКОЙ СМЫСЛ»
Как поменялся за 10 лет твой подход к этой деятельности?
Я как-то поспокойнее стал. Я теперь не думаю, что меняю мир к лучшему. И стараюсь выбирать таких музыкантов, которые тоже не считают, что несут свет, делают мир лучше, а людей культурнее. Мне нравятся те, кто просто и честно работает с эмоциями, с нашим временем. Несколько месяцев можно потратить на то, чтобы музыкант приехал и полтора часа играл музыку, которая даст некоторое жизненное разнообразие. И важно, что это разнообразие можно получать и в Красноярске, не обязательно для этого ехать в Москву или в Петербург. Ты, благодаря этому разнообразию, чувствуешь, что город большой и разный. Вот что ты получаешь благодаря этой музыке — не больше, но и не меньше. Для меня это стоит того.
Расскажи, пожалуйста, а как ты выбираешь музыкантов — кого везти, а кого нет?
Меня может вдохновить какой-нибудь один видеофрагмент или композиция с альбома артиста. Если меня что-то зацепило, я чувствую, что остальная музыка тоже очень классная будет, даже если я этого раньше не видел и не слышал. Мне нравятся коллективы, у которых есть индивидуальные черты, они чем-то отличаются по звуку от других, не копируют. Не кавер-группы. Да, возможно, с большим успехом выступают джазовые трио с чернокожими певицами и золотыми хитами, и это прокатывает. Но мне такое не интересно. Это, кажется, коммерчески успешно, но если меня не цепляет, то какой смысл.
Да, и еще я стараюсь не брать авангард. Я понимаю, для чего эта музыка делается, что ее бессмысленно слушать на дисках, что она создается здесь и сейчас, и ради этого момента нужно ее слушать и ощущать вот эту свободу самовыражения, которое прямо сейчас происходит, это очень здорово. Но у меня был опыт, и я не могу сказать, что он был успешный. Я видел, как зрители уходят с концертов. Можно, конечно, абстрагироваться, сказать: «Да вы ничего не поняли!» Но я не хочу в это играть. Чтобы поняли, это нужно делать системно — нужно привозить много авангарда, нужно иметь площадку, сообщество свободных импровизаторов, играющих фри-джаз. Нельзя раз в два года привезти авангард, а потом сказать: «Сами вы дураки».
А чего тебе хочется от музыки на концертах «Кипрейjazz»?
Хочется наполовину продуманный, а наполовину импровизационный материал. Я люблю, когда музыка конструируется как язык. Люблю, когда концерты идут не так, как ты их слышал в записи, а всегда по-разному. Мне не очень интересны коллективы, которые играют одну и ту же программу и чешут по городам с заученным репертуаром. Люблю, когда артисты каждый раз сами подзаряжаются от того, что делают, а для этого нужно оставлять музыку на сколько-то процентов незаполненной. Чтобы оставались какие-то лакуны, где что-то может пойти по-другому, не так как раньше. В этих лакунах возникают музыкальные ситуации, из которых надо как-то выпутываться, как-то по-новому реагировать. И для меня это как раз показатель настоящих джазовых музыкантов. А еще есть определенная планка — то, что я уже привозил. Ниже этого не хочется.
Я теперь не думаю, что меняю мир к лучшему. И стараюсь выбирать таких музыкантов, которые тоже не считают, что несут свет, делают мир лучше, а людей культурнее.
Первое, что он мне сказал: «Я хочу, чтобы все было по солидолу». Я переспросил: что? «Ну по солидолу. Чтобы солидно все было».
Итак, в 2014-м ты это начал — вышел из филармонии и сказал: «А теперь я сам буду делать джазовые концерты в Красноярске». Вот сейчас 2024-й, ты десять лет делаешь эти концерты. Скажи, пожалуйста, что бы ты себе посоветовал туда в 2014 год если бы мог?
Сложный вопрос. «Меньше рискуй»? Но человек учится на ошибках. Правда, мне кажется, что я не учусь на своих ошибках, я их постоянно продолжаю совершать. Не знаю, наверное, ничего бы не посоветовал себе. Все происходит так, как нужно.
У тебя не было соблазна уехать из Сибири куда-то, куда проще привозить джазовых музыкантов?
Хотелось бы поработать в условном джазовом цехе. У меня пока нет такого опыта, хотя я вообще-то командный человек, и мне одному тяжеловато все везти. Я очень много сомневаюсь и никогда до конца не уверен, что все делаю так, как нужно, правильно ли я делаю рекламу, например. Хотелось бы приобрести другой опыт, поработать в профессиональной команде — может быть, в джазовом клубе или на большом фестивале где-то в Москве. Я про это часто думаю.
Но, с другой стороны, в концертах в Красноярске есть уникальность. Когда коллектив приезжает сюда, он знакомится с городом и по-другому ощущает зрителя. Это не очередной концерт в череде каких-то бесконечных концертов в джазовом клубе, а уникальное событие. Мне многие об этом говорили. Так что есть плюсы и в том, что мы достаточно далеко находимся от джазового центра страны, и до нас сложно добраться.
Сложно и дорого!
Да, основные траты — это на дорогу. Было немного проще, когда европейские фонды оплачивали музыкантам из своих стран проезд и проживание в России. Тогда какой-нибудь швейцарский коллектив был для меня доступнее, чем коллектив из Москвы.
Потому что нет московских фондов, которые оплачивают проезд московских музыкантов в Сибирь. А ты пробовал искать спонсоров в Красноярске?
Несколько раз случались разные спонсорские истории — джазовые кэмпы при поддержке фонда Прохорова, например. Еще однажды мне позвонил банк — хотел для своих ВИП-клиентов джазовый концерт на природе. Это не совсем спонсорский проект, люди просто захотели сделать небанальный джазовый праздник. Как-то вышли на меня, я привез им интересный коллектив, всем все понравилось.
Еще был момент, когда один красноярский ресторатор мне позвонил и сказал, что хочет открыть джазовый клуб. Первое, что он мне сказал: «Я хочу, чтобы все было по солидолу». Я переспросил: что? «Ну по солидолу. Чтобы солидно все было». Возможно, он представлял себе что-то вроде фильма «Крестный отец», когда люди сидят в смокингах, курят сигары, а перед ними выступает джазмен. И я даже привез ему несколько коллективов, но дальше у нас сотрудничество не пошло.
Почему?
Одна из причин — формат. Когда человек платит за ужин десять тысяч, для него любая музыка будет фоном. Он не на концерт пришел и отношение соответствующее: «Ну, давайте, играйте там». Это само по себе неплохо, есть музыканты, которые в этом жанре комфортно себя чувствуют и хорошо зарабатывают. Но это не про новые имена и не про музыку, которую слушаешь, чтобы что-то пережить. Чтобы полюбить джаз, нужно оказаться в правильном месте с хорошим звуком, и чтобы тебя ничего не отвлекало. Ходить по ресторанам, где фоном играет джаз— это другой вид досуга.
Чем ты гордишься?
Я горжусь тем, что мне доводилось привозить очень хороших артистов. Я привозил [польского пианиста] Лешека Мозджера, когда работал в филармонии. Это музыкант топ-уровня, он один играет на аудиторию 60 тысяч человек. Это очень хороший пианист, он умеет держать напряжение. В свое время, благодаря мне и Юрию Льноградскому, удалось привезти в Красноярск квартет Элины Дуни. Это резиденты известного германского лейбла ECM. Возможно, в Красноярске больше нет людей, которые привозили резидентов этого лейбла. У них особенный звук, такой хрустальный, прозрачный, облачный, своеобразный, они дают вообще другое ощущение от музыки.
Я рад, что познакомился с Евгением Лебедевым. Это потрясающий пианист, и у него здесь довольно спонтанно случилась запись концерта. Я привез его сольно в Красноярск, и на саундчеке он меня спрашивает: «Слушай, а мы можем записать концерт?» Я говорю: «Ну, не знаю, давай сейчас попробуем». И мы записываем концерт с разных каких-то подручных средств, и он отдает эту запись в студию и получается live-альбом Евгения Лебедева. Круто же — Live в Красноярске в записи, это такой большой привет Красноярску, его теплой аудитории.
Много разных хороших эпизодов, которые приятно вспомнить и не хочется забывать. Но мне все время кажется, что нужно делать еще больше концертов, чтобы аудитория была в тонусе, и люди не забывали про то, что есть и такая музыка, и такой джаз. Но больше у меня пока не получается. Не знаю, как это масштабировать. Действительно, может быть, нужна какая-то поддержка и адекватные спонсоры.
Я горжусь тем, что мне доводилось привозить очень хороших артистов.
«Музэнерготур» — это был некоммерческий проект, такое шестидесятничество практически, когда никто не знает, что будет завтра, нет никаких гарантий, все едут, и сама дорога увлекает музыкантов.
Может быть, нужна команда? Пробовал ли ты собирать команду?
Я пробовал писать грантовые заявки в таком командном духе, но российские государственные фонды их не поддерживали, так что пока не сложилось.
А на общественных началах команда не собирается?
Я пока не понимаю, как это сделать. Всем нужно оплатить что-то, нужно как-то эту машинку наладить, нужны вложения на старте. У всех очень разный старт. И я почему-то каждый раз с нуля начинаю.
Несколько раз ты упоминал Юрия Льноградского, с которым ты познакомился в филармонии. Расскажи, пожалуйста, про ваши взаимоотношения. Я же правильно понимаю, что он делает в Москве то, что ты делаешь в Красноярске?
Сейчас уже нет. Юрий сейчас отошел от музыки, от организации концертов, туров и Музэнерготуров. Как-то выдохнул, оставил это все и сейчас в другой сфере работает. Мы и сейчас продолжаем общаться, но не по музыке. Но в свое время — да, это он меня подвел к тому, чем я занимаюсь, показал, что есть другая музыка и что можно брать и делать концерты. Когда-то Юрий приезжал в качестве ведущего на джазовый фестиваль в филармонию. И мы провели не одно лето в организации «Музэнерготура». «Музэнерготур» — это был некоммерческий проект, такое шестидесятничество практически, когда никто не знает, что будет завтра, нет никаких гарантий, все едут, и сама дорога увлекает музыкантов. Ничего подобного сейчас нет.
А нечто подобное может вернуться?
Не знаю. Но хотелось бы. Я всегда мечтал, что в Сибирь будут приезжать разные джазовые коллективы, а не только Игорь Бутман в городскую филармонию каждый год. Я совершенно не против Игоря Бутмана, да и вопрос не к Красноярску — просто именно так сейчас происходит везде. Все филармонии во всех городах идут по одному и тому же пути — делают ставку на известных артистов. А ведь сейчас расцвет авторского джаза. Мне и музыкантам не нравятся словосочетания «авторский джаз» или «современный джаз». К сожалению, журналисты ничего нового не придумали, может быть, у тебя получится. Что я хотел сказать — сейчас действительно много замечательных музыкантов, которые одновременно являются композиторами. Многие люди играют свою музыку, и она очень разная и классная. Это же очень интересно.
1919
10 Января 2025
Материалы по теме