Алексей Дмитриев почти 30 лет живет и работает в Горно-Алтайске. До переезда в Сибирь в биографии живописца и театрального художника были плодотворные московский и ташкентский периоды. Сегодня он продолжает выставляться в разных городах России и за ее пределами, иллюстрировать книги и даже выступать в качестве режиссера в видеопроектах.
Про просьбе «Мастеров Сибири» Юлия Шеламова встретилась с художником в мастерской, которую он выстроил рядом со своим домом, и поговорила с ним о кочевой жизни, творчестве в разных временах, географических координатах и современной культурной среде Горно-Алтайска.
«КОГДА Я ЖИЛ В ТАШКЕНТЕ, МЫ АБСОЛЮТНО НЕДООЦЕНИВАЛИ ЖИЗНЬ ТАМ»
Вы родились в Ташкенте. Уже там начали получать художественное образование?
Да, я родился в актерской семье. Родители были очень внимательны к тому, чем я занимаюсь, и лет в 9–10 меня отвели в народную детскую изостудию Дворца культуры текстильного комбината. Звучит это по-советски, а между тем это тогда была одна из лучших в Союзе детских изостудий.
Там работал совершенно потрясающий педагог Яков Львович Фрумгарц — человек, преданный искусству до глубины души. Он ставил цель — развить творческий потенциал ребенка. Там нам, с одной стороны, давали школьную базу, а с другой — прекрасные знания о композиции. Сейчас я часто слышу, что мои работы сильные с точки зрения композиции.
В 1979 году, окончив школу, я поступил в Ташкентский государственный театрально-художественный институт им. А. Н. Островского на отделение театрально-декорационной живописи. Выбор был совершенно понятен, учитывая жизнь моих родителей. Мама всю жизнь проработала в Ташкенте в Театре драмы им. Горького. Папа много путешествовал: родился в Петербурге, рано ушел из дома родителей и уехал в Саратов, потом много путешествовал и перебрался в Ташкент, где и встретил мою маму. Он тоже рано начал театральную карьеру.
Деятельность театрального художника — это комплекс знаний и умений. Например, не столько надо уметь рисовать, сколько работать с пространством, поэтому часто в театре очень удачно трудятся люди с архитектурным образованием: это работа с плоскостью и пространством.
Я пришел работать в театр уже на первом курсе. Перепробовал почти все специальности: рабочий сцены, монтировщик, осветитель, бутафор, реквизитор. Это дало очень хорошее понимание, что такое декорации, какими они должны быть, чтобы не тяжело было таскать... А на втором курсе меня пригласили попробовать свои силы как художника-постановщика в театр-студию «Ильхом». «Ильхом» — это по-узбекски «вдохновение», причем такое не просто вдохновение, а творческое, божественное. Тогда на территории Советского Союза это был первый независимый театр-студия, где работали профессионалы.
Театральному художнику не столько надо уметь рисовать, сколько работать с пространством, поэтому часто в театре очень удачно трудятся люди с архитектурным образованием.
Звучит интересно — как свобода творчества.
Знаете, когда я жил тогда в Ташкенте, мы абсолютно недооценивали жизнь там. Нам казалось, что мы живем в какой-то глухой провинции, а вот Москва, Ленинград — это да, нам всем туда надо. Пожив потом в Москве, я понял про Ташкент, в городе с каким серьезнейшим культурным потенциалом я жил.
К диплому я уже поработал в четырех спектаклях. После армии я вернулся в Ташкент, работать в Республиканском театре юного зрителя, трудился там года полтора. Еще продолжал сотрудничать с «Ильхомом» и академическим театром. В общем, работал на три театра.
В какой-то момент я вдруг понял, что абсолютно потерял смысл в своей работе. Это было еще связано с тем, что меня в принципе не устраивало, как обстоят дела в театральном мире Ташкента. Большая часть спектаклей, в том числе тех, что я делал, мне не нравилась. Помню, захожу в зрительный зал на спектакле, собираются зрители. Я стою в уголке, смотрю на них всех, и меня охватывает раздражение. Я думаю: «Че вы все сюда пришли? Это же лажа! Это же не стоит того, на что вы тратите время!» Это ощущение потихоньку росло.
Параллельно я занимался живописью, но официального признания это не имело: «В театре работай! Там все классно! Там все отлично! А вот в живописи не надо».
«ЧЕЛОВЕК, ЗАНИМАЮЩИЙСЯ ИСКУССТВОМ, ПОЗНАЕТ МИР НЕ ЧЕРЕЗ СВОЙ ЭМПИРИЧЕСКИЙ ОПЫТ, А ЧЕРЕЗ ПРОИЗВЕДЕНИЯ КОЛЛЕГ»
Почему уехали в Москву? Потому что вам развиваться было негде?
Развиваться, наверное, было где. Просто я тогда не видел там развития, и подвернулась хорошая для меня возможность. Я случайно узнал, что есть программа двухлетних стажировок по линии Министерства культуры. Так я попал в Москву.
Мне дали маленькую мастерскую при театре, где я мог заниматься живописью. У меня тогда часть работ взяла первая частная галерея в Советском Союзе — «Марс» (открылась в 1988 году, — прим. ред.). Через них я потом познакомился и с другими галерейщиками. В результате театром я перестал заниматься совсем, но зато всерьез увлекся живописью и жил на деньги с продажи работ.
Мы тогда очень много ходили на выставки: для художника очень важна насмотренность. Есть даже такая теория, что человек, занимающийся искусством, познает мир не через свой эмпирический опыт, а через произведения коллег. Потому что уже создана среда, в которой он варится.
Я очень сильно это ощутил в Москве, а особенно остро, когда из столицы переехал в Горно-Алтайск. В Москве информации было слишком много — там было сложно отсеять, взять из этой информации то, что тебе надо, и защититься от остальной. Переехав в Горно-Алтайск, я обнаружил, как бывает, когда информации вообще нет (смеется). Я тогда сравнил себя с человеком, который всю жизнь питался в изобилии самыми разнообразными вкусными консервами, а тут ты приехал, но консервного завода нет. И ты должен сам себе добывать еду, охотиться, готовить.
Из Москвы же я уехал на пике, можно сказать. Потому что в какой-то момент обнаружил, что для меня этот город слишком большой, слишком шумный. Я понял: для того чтобы жить в Москве, надо быть очень амбициозным человеком, ведь там для таких людей огромное поле деятельности. Я не такой: кого-то распихивать локтями, пробиваться, договариваться никогда не умел и не умею.
А в какой момент решились переехать?
Я стал участвовать во многих выставках, часть из них проходила в московском «Манеже». Самой крупной тогда была выставка «Арт-Миф» (международная художественная ярмарка, проводившаяся в Москве с 1990-го по 1993-й в ЦДХ и Центральном выставочном зале «Манеж», — прим. ред.), на ней две галереи представляли мои работы. Я прошелся по выставке и понял, что просто не хочу иметь со всем этим ничего общего.
Почему? Потому что то, что было выставлено, можно было условно отнести к двум категориям. Одни картины были абсолютно неискренними, но при этом технически достаточно хорошо исполненными. Вторые, наоборот, были очень искренними, но художники вываливали на холст то, что, как мне казалось, нормальный человек должен хранить в себе. Поэтому не хотелось видеть ни того, ни другого. Я тогда почувствовал себя пробкой, которую из воды выкинуло на поверхность. В общем, захотелось уехать.
К этому времени мой брат (он на 14 лет старше, джазовый музыкант) переехал жить в Горно-Алтайск. Стало интересно приехать к нему, и мне тут очень понравилось! Горы я люблю еще с Ташкента, к природе неравнодушен. До сих пор помню: сижу и чищу картошку на кухне в доме брата, говорю ему: «Слушай, а ты не будешь против, если я к вам перееду?» Вот и отлично! И через неделю мы съездили, забрали все мои вещи из Москвы. К сожалению, мы оставили все мои работы в Москве, и большая часть из них пропала. Вот так я оказался в Горно-Алтайске, без работы. Наверное, года полтора или два работы не было.
«ИНТЕЛЛЕКТ ЗАСТАВЛЯЕТ НАС ИСКАТЬ ОСОБЕННОСТИ И РАЗЛИЧИЯ, А СЕРДЦЕ — СХОЖЕСТИ»
Потом вы тоже попали в театр?
Да, брат к тому времени работал заведующим музыкальной частью театра, а его супруга — хореографом. В театр пришла новая директор, Светлана Ефимовна Полетаева, и стала собирать вокруг себя людей. Узнав, что я такой есть, стала усиленно зазывать к себе. Но мне тогда было проще руку себе отрезать, чем пойти в театр. Я все отбрыкивался. В общем, дело кончилось тем, что мне в театре придумали очень смешную должность — консультант директора по вопросам визуальной культуры (смеется). То есть мне не надо было находиться в театре каждый день.
Потом как-то неожиданно мне звонят из театра 31 декабря в 1993 году и говорят: «Ну что, поздравляем тебя!» Я спрашиваю: «С чем?» Отвечают: «Ты главный художник театра». И так до 1997 года я проработал в театре, сделал несколько спектаклей. Сначала с братом и его женой. Потом постепенно мы все из театра ушли.
Еще я продолжал заниматься живописью. Очень надеялся, что у меня сохранятся контакты с московскими галереями, но все прервалось, потому что для этого нужно было находиться в Москве. На «Арт-Мифе» как-то раз я обсуждал с галерейщицей о том, что хочу уехать. Она сказала тогда, что работать у меня не получится, что для этого надо оставаться в Москве. Я тогда ответил что-то вроде: «Гоген-то был дурак! На Таити уехал!» Но в итоге так и получилось: все с Москвой закончилось. Кстати, когда я оказался в Горно-Алтайске без привычного «питания», стилистика работ и их тематика стали меняться.
Вот это интересно! Вы жили в трех абсолютно разных местах — менялось ли ваше творчество? Как?
Да. Но, наверное, оно менялось, потому что я сам менялся. Дело не только в географии. Пока я жил в Ташкенте, работы мои были более чувственными и эмоциональными. Ну и, наверное, молодому возрасту сильные эмоции более привычны. Жизнь в своих проявлениях кажется более острой.
В Москве стиль стал меняться, и появилась отрешенность. Впервые в Москве я как-то начал всерьез заниматься белым цветом, и получилась серия работ, которую я назвал «Призраки» — это когда я пытался уже нащупать некую такую грань между реальным и нереальным, что ли. Между видимым и невидимым, неосязаемым. Меня эта тема заинтересовала во время жизни в Москве.
Все то, что я уже делал здесь, в Горно-Алтайске, было просто продолжением. Потому что здесь, может быть, передо мной больше встал вопрос, то ли с возрастом уже, то ли под влиянием окружения, поиска своего не профессионального, а человеческого места в жизни. Что ты за человек, для чего ты живешь — вечные вопросы. Это тоже стало откладывать отпечаток на то, что я делаю.
То есть в студенчестве в Ташкенте были эмоции, а здесь уже какое-то более интеллектуальное творчество пошло?
Нет, вообще интеллектуальное творчество я бы отмел сразу, потому что все то, что я делаю, делаю в обход интеллекта. Мы же воспринимаем искусство в первую очередь чувственно. Интеллект — это уже анализ, а стремление все анализировать очень часто уводит нас в сторону и от восприятия, и от понимания, и от ощущений.
Мне хотелось делать что-то, что будет пробиваться к зрителю через сердце, минуя интеллект. Потому что в интеллектуальном плане мы все очень разные, а в сердечном — гораздо более одинаковые. Интеллект заставляет нас искать особенности и различия, а сердце — схожести. Мне хотелось, чтобы мои работы были направлены сразу к сердцу. Поэтому, может быть, можно даже сказать, что работы стали менее эмоциональными здесь, но они стали более чувственными, но не в смысле эротизма, а в смысле ощущения сердечности, попытки пробиться к человеку через чувства и ощущения.
Мне хотелось делать что-то, что будет пробиваться к зрителю через сердце, минуя интеллект.
«СТАЛ БОЛЬШЕ СЛУШАТЬ ТО, ЧТО ПРОИСХОДИТ ВОКРУГ МЕНЯ»
Если говорить о Горно-Алтайске образца конца 1991-го, что вы бы выделили больше всего? Город сам по себе, Алтай или люди, которые здесь живут?
А как это можно разделить? Знаете, я как-то в одном интервью сказал, что не знаю, какой бы я был, если бы не жил здесь. Но я знаю одно: я много езжу, и то, как я ощущаю себя здесь, так я себя больше не ощущаю нигде. И это не значит, что мне здесь комфортно, но здесь я очень остро ощущаю пульс жизни, что ли. Я как-то москвичам сказал, что они думают, что самое важное происходит у них. Но это иллюзия и мыльный пузырь. Все важное происходит у нас, а к ним уже доходит.
Меня спрашивают: «Вы любите Горный Алтай?» Да я не знаю! Я никакое место не люблю. Как вообще можно любить какое-то место? Оно может быть тебе близко, оно может тебя питать, ты можешь резонировать вместе с этим местом. Очень интересно эти места могут резонировать. Например, в 2014-м или 2015-м у меня была выставка в Израиле, в Иерусалиме. Мы потом немножко путешествовали, поехали в пустыню близ Красного моря, были на развалинах Масады — древней крепости. У меня были очень странные ощущения там, что меня история из земли хватает за пятки. Знаете, где вдруг такое же ощущение меня настигло? На Алтае, в Кош-Агачском районе. Именно в Кош-Агачском. Я по всему Алтаю проехал — больше у меня такого нигде не было. А там было. И до сих пор больше всего я люблю ездить именно туда.
С переездом у вас как минимум появились новые мотивы в творчестве. Того же кочевья не было раньше?
Конечно же, не было. Они появились еще раньше проекта «Кочевье». Я сделал тогда несколько работ, подумал, что у нас тут есть художественный салон, — можно попробовать как-то здесь зарабатывать, делать что-то этническое. Не пошло это все дело: туристам не зашло. Туристы покупают очень определенные вещи, а серьезные коллекционеры сюда не ездят.
Однажды у меня произошел такой случай. Одна художница, алтайка, посмотрев эти работы, сказала: «Вы ухитрились показать нас, алтайцев, так, как мы сами не можем». Мне это было, конечно, приятно. Но работы эти никакого успеха не имели — я их частично раздарил.
Знаете, алтайцы — очень, как они сами говорят, склонные к созерцательности люди. Это можно принять за пассивность, а можно — за следование какому-то жизненному потоку. Потому что все-таки кочевники должны быть сонастроены с ритмами природы, окружающей средой и так далее. Гораздо больше, чем оседлые люди. И, может быть, от алтайского здесь появилось то, что я стал больше сонастроен, что ли. Стал больше слушать то, что происходит вокруг меня.
Поскольку художник пишет не просто то, что происходит вокруг, а то, как это отражается в нем, наверное, я еще научился лучше вслушиваться в себя. Вот это точно пришло на Алтае: этого не было ни в Москве, ни в Ташкенте. Виноват ли в этом Алтай, виновато ли время или просто возраст, потому что с возрастом ты становишься более внимательным к каким-то вещам, — я не знаю, не могу сказать.
Вы же еще книжной иллюстрацией занимаетесь. Вот это тоже откуда?
Началось это из Москвы, потому что Сережа Касьянов, известный московский фотограф, в 90-е выпускал несколько журналов по искусству. Вместе с еще одним моим товарищем Виктором Пушкиным, театральным художником, они создали дизайн-бюро Arbor. Со временем оно превратилось в издательскую группу.
Сережа начал давать мне разные подработки. А потом, году в 2007, в одну из наших посиделок в Москве он говорит: «А может, тебе книжку попробовать сделать?» И мы стали придумывать, какой может быть эта книжка. Первой стала книга «Остров сокровищ». С тех пор я работаю еще и как иллюстратор. Как-то это пошло, стало востребованным, книги стали получать премии на престижных конкурсах.
Это способ заработка или тоже для души?
Если быть совсем откровенным, конечно, это способ заработка. Так же, как работа в театре: у меня в том году было четыре постановки. Но, делая любую работу для заработка, я стремлюсь делать максимально искренне и с максимальной отдачей. Если ты в том, что делаешь, не найдешь что-то интересное, денег ты, конечно, заработаешь, но другим людям твоя работа не будет интересна.
С иллюстрациями тоже, кстати, по-разному бывает: издательство не всегда выступает заказчиком, а часто выполняет функции посредника. Мы как-то раз начали делать книгу, она началась очень интересно и могла бы стать серьезным событием, но заказчику не понравилось. Мне пришлось иллюстрации полностью переделывать. Но в итоге даже новые иллюстрации были сочтены излишне мрачными и уже без моего ведома, к сожалению, были сделаны «чуть более веселыми». Бывает и так.
Сколько уже у вас было книг и, может, назовете какие-то самые интересные для вас?
По-моему, книг 14 у меня вышло. Это немного, но я и работаю долго. Как-то не могу сказать, что какая-то книга была хороша для меня, а какая-то нет. Это как спросить: «Скажи, кто из детей у тебя самый любимый?» — все любимые. Они разные все. Поскольку я не иллюстратор, у меня нет иллюстраторского почерка, практически каждую книгу я делаю в разной стилистике. Работа над каждой книгой у меня занимает несколько месяцев. Если бросить взгляд на то, что я сделал, «Собачье сердце» — хорошая книга получилась, «Остров сокровищ» я люблю, свою первую книгу.
Сейчас очень смешно работа идет: я делаю «Конька-горбунка» и там пытаюсь совместить стилистику из трех разных своих книг, свести в одну, сделать такой эксперимент. Пока сам не пойму, удается или нет.
Делая любую работу для заработка, я стремлюсь делать максимально искренне и с максимальной отдачей. Если ты в том, что делаешь, не найдешь что-то интересное, денег ты, конечно, заработаешь, но другим людям твоя работа не будет интересна.
«НА КЛУМБЕ ДОЛЖНЫ РАСТИ РАЗНЫЕ ЦВЕТЫ»
Хотела спросить о культурной среде Горно-Алтайска. Даже в цифрах вы мне сказали, что у вас 40 художников республики в Союзе художников России состоят. Вот что из себя эта среда представляет? Может, молодежь какая-то интересная есть? Может, художники кооперируются с музыкантами, как вы с группой «Новая Азия» ? Или все обособленно существуют?
Нет, все существуют достаточно обособленно, конечно. Но я считаю, что это нормально, потому что еще лет 10–15 назад закончилось время групповой работы, групповых проектов, группового продвижения. Сейчас каждый должен заниматься собой. Я не про искусство — я про жизнь вообще. Сейчас пришло время, когда каждый должен показать, что он может, на что он способен, чем он ценен не как часть группы, а как индивидуалист. Мне так кажется.
С другой стороны, здесь есть очень разные люди разного уровня. У нас есть, например, художники абсолютно европейского уровня, а есть — уровня ближе к самодеятельности. Нельзя сказать, что кто-то лучше, кто-то хуже: на клумбе должны расти разные цветы. Но здесь вопрос какого-то выживания, наверное.
Меня какие-то вещи, конечно, удивляют. Например, иногда к нам в город приезжают искусствоведы, и те художники, к которым они приходят, стараются, чтобы они ни в коем случае не пошли в мастерские других. Для меня это более чем странно. Для меня странно, например, получить приглашение на выставку и не сообщить другим о том, что будет такая выставка. А у нас и такое бывает: среды у нас нет.
На мой взгляд, чтобы образовалась художественная среда, нужны три составляющие. Художники, творцы в широком смысле этого слова — они у нас есть, очень хорошие. Второе — нужна публика, которой это интересно. И третье — нужен организатор, посредник между творцами и публикой. Это может быть меценат или власть, неважно. Вот третьей составляющей у нас нет. Поэтому художники существуют сами по себе.
У нас невысокий уровень культуры в принципе. Там, где невысокий уровень культуры, всегда появляется такая вещь, как вкусовщина. Но вот сейчас уровень культуры потихонечку стал расти. В чем-то за счет приезжих, в чем-то за счет того, что стали подрастать какие-то люди, которые немного больше знают, немного больше видят. Но, конечно, это тоже не всегда залог качества. Но у нас сейчас хороший председатель Союза художников — Володя Ельников. Он активный, вместе что-то делать пытаемся.
Есть ли у вас сейчас еще какие-то творческие дела, планы?
У меня есть два племянника, сыновья брата. Один занимается анимацией, другой — снимает игровое кино. Причем у него нет никакого образования, кроме курсов Митты. Он вообще биолог — просто ему очень нравится снимать. Я их когда-то заразил этим делом, потому что в то время, когда я был безработным художником, я организовал мастерскую видеоискусства в одном из досуговых центров, а они ко мне ходили. И как-то они тогда заинтересовались. И вот Филипп снимает кино, успел поработать на серьезных проектах в Москве. Он был режиссером: например, работал над квартирником, который на НТВ идет. Потом он тоже уехал из Москвы и снял в Новосибирске игровой фильм «Гости из будущего». Буквально в начале марта этот фильм стал победителем IV Московского международного детского кинофестиваля. Уже неожиданно для него.
А Костя, например, увлекся анимацией. Он в качестве продюсера делает сериал про Александра Невского. Я даже успел поработать немножко режиссером на одном из эпизодов. Он собрал команду, человек 15. Эти 15 человек работают в трех разных странах над этим сериалом, и им уже даже хотят заказывать вторую часть. И это все он делает, живя в Горно-Алтайске.
Мне по-прежнему интересна работа с белым цветом. Я обращался к нему на протяжении всего того времени, что работаю. Мне интересно попробовать сделать белую выставку. Потом зашел разговор о возможной большой выставке в следующем году в Красноярске, в зале отделения академии художеств. Надо будет подумать.
На самом деле, знаете, выставка — это такой постфактум, потому что, как я говорю, все самое интересное заканчивается на пороге мастерской. И долгое время я вообще не занимался выставками. Я и сейчас ими не занимаюсь — в том плане, что я лишь соглашаюсь на те предложения, которые мне делают.
Так что планов много — и своих, и в творческих проектах друзей и родных.
Мне по-прежнему интересна работа с белым цветом. Я обращался к нему на протяжении всего того времени, что работаю.
2906
19 Сентября 2024
Материалы по теме