«Мастера Сибири» совместно с Сетью архивов российского искусства (RAAN) — онлайн-платформой, основанной Музеем современного искусства «Гараж» — запускают новый цикл разговоров, выстроенный вокруг архивных коллекций сибирских художников, кураторов и культурных деятелей. Первый разговор в рамках цикла — с Лукией Муриной и Николаем Исаевым, художниками, коллекционерами, архивистами и организаторами квартирных биеннале в Томске.
Уже много лет они превращают свою квартиру в выставочное пространство, исследовательскую лабораторию и точку сборки локального художественного сообщества. Это интервью — не только о выставках. Оно и о том, как формируется коллекция без бюджета, как архив борется с лакунами памяти, как стихийность порой становится методом, а кухня — пространством диалога.
Экспозиция «4‑й Квартирной индустриальной биеннале». Фото: Эркин Сулайманов
ИСКУССТВО В КВАРТИРЕ: ОТ НЕФОРМАЛЬНЫХ ВСТРЕЧ К БИЕННАЛЕ
Начнем с самого начала. Как к вам пришла идея квартирных выставок? Насколько я помню, вы начинали с «Квартирной индустриальной биеннале», а затем появилась «Провинциальная биеннале».
Лукия: Да, мы любим рассказывать историю о том, как начали проводить свои квартирные выставки...Все началось с того, что мы не смогли поехать на «Уральскую индустриальную биеннале». Для нас это была важная мечта, но все никак не складывалось. Когда мы работали в Томском художественном музее, у нас была довольно скромная зарплата, и совсем не оставалось времени на поездки.
Потом мы оба уволились из музея — появилось свободное время, но уже не было даже той небольшой зарплаты. В какой-то момент я очень расстроилась из-за того, что мы опять не сможем попасть на «Уральскую биеннале». И тогда Коля предложил провести у нас дома свою «Индустриальную биеннале».
Но эта идея не взялась из ниоткуда. Мы постоянно устраивали у себя дома мини-экспозиции, с того времени, как у нас появилась собственная квартира и начала формироваться коллекция. Просто устраивали вечеринки с художниками и друзьями, доставали что-то из запасников, развешивали. Первая «Квартирная индустриальная биеннале» стала уже шагом к чему-то более концептуальному — к выставке в полном смысле слова.
То, что вы показывали раньше — скажем так, носило менее системный или концептуальный характер?
Л: Нет, это по сути и не были выставки. Это был скорее показ коллекции — происходило все во время вечеринок.
Николай: Да, даже не показ в привычном смысле. Просто появлялись новые картины, которые мы покупали или нам дарили, и мы сразу вешали их на стены. Потом приходили гости и видели уже что-то новое — подарки, покупки или находки. У нас, например, есть работы, которые мы нашли на помойке.
Когда собирались друзья, часто возникали импровизированные экскурсии. Кто-то спрашивал про работу на стене — и мы рассказывали, откуда она у нас, как появилась. То есть, конечно, это не были выставки в полном смысле. Скорее, это была просто часть нашей жизни.
Издание к выставке «Квартирная индустриальная биеннале». 2018
ИНДУСТРИАЛЬНЫЙ ПЕЙЗАЖ И СИБИРСКАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ
Как возникла индустриальная тема? Лукия, я недавно вспомнила, как брала у тебя интервью, когда проходила выставка в ГЦСИ. Кажется, то был 2016 год? Я правильно понимаю, что индустриальная тема —- это в первую очередь твой интерес, или же ваш общий, коллективный?
Л: Да, изначально это был мой личный интерес — к индустриальному пейзажу, к индустриальной теме в целом. Я работала и как художник, и как исследователь, в том числе занималась индустриальным пейзажем Сибири 1960–80-х годов. Все это как-то очень органично складывалось. Интерес к «Уральской индустриальной биеннале» тоже отчасти отсюда — он был логичным продолжением этого пути.
Со временем, конечно, я «подсадила» и Колю на эту тему. Все произошло довольно естественно: когда мы проводили первую «Квартирную индустриальную биеннале», на ней уже были работы из нашей коллекции, например, советская печатная графика — работы Василия Черемина, томского художника. Были и наши с Николаем собственные работы. Мы пригласили и нескольких наших друзей-художников из Томска — Галина Липинскую, Аксинью Сарычеву.
А, да, ты вспомнила про ГЦСИ — в 2016 году я действительно была куратором выставки «Индустриальная реальность. Маленькие виды большой страны». Она тоже была посвящена индустриальному ландшафту. После выставки мы приобрели часть работ, а часть художники нам подарили. Тогда наша коллекция серьезно пополнилась. И именно эти работы мы показали на первой квартирной биеннале.
Там были, например, Александр Гребенщиков из Красноярска, Настя Гурова из Омска. Это были, по сути, свежие поступления в коллекцию, и они сразу нашли свое место в экспозиции.
Аксинья Сарычева. «Индустриальный пейзаж». 2016
АРХИВИРОВАНИЕ КАК СПОСОБ ЖИЗНИ
Вы сейчас затронули тему новых поступлений. Как формировалась ваша коллекция? Мне кажется, тема архивирования, коллекционирования, собирания — это некая «красная нить», которая пронизывает все ваши проекты. Можете рассказать, есть ли у вас какие-то принципы при коллекционировании работ? Или, может быть, вы можете выделить определенные ключевые эпизоды пополнения коллекции — как, например, история с «Маленькими видами большой страны»?
Н: Начиналась наша коллекция, конечно, с дружеских подарков и обменов с художниками. Это вообще-то нормальная практика в художественной среде. Мы еще в колледже культуры учились — и уже тогда у нас появились первые работы одногруппников и старшекурсников.
А позже стали появляться и первые покупки — чаще всего тоже у друзей, знакомых по колледжу. Где-нибудь на ярмарке могли позволить себе что-то купить рублей за 500. И вот это все и стало основой нашей коллекции.
Если говорить о крупных поступлениях, то, да, наверное, первое значительное пополнение — как раз после выставки «Маленькие виды большой страны». Мы тогда серьезно расширили индустриальное направление в нашей коллекции.
Следующая квартирная выставка после «Индустриальной биеннале» называлась «Нагота» — она была посвящена изображению обнаженного тела. Мы тогда попросили художников прислать нам работы небольшого формата — наброски, зарисовки, что-то студийное. А после выставки предложили: если захотят, могут подарить. И в итоге вся выставка, весь ее состав, осталась у нас. И, конечно, это сильно повлияло на нашу концепцию комплектования. На тот момент у нас уже были кое-какие работы на эту тему, но после «Наготы» это стало одним из ведущих направлений в коллекции, наряду с индустриальным пейзажем.
Ну, и, конечно, у меня был интерес к городскому пейзажу. Но индустриальная тема оказалась интереснее с точки зрения живописи. А после поездок на заводы я уже не мог остаться равнодушным — как Лукия говорит, «втянулся».
Сейчас после каждой выставки мы стараемся приобрести хотя бы часть работ. Конечно, не все можем позволить — художники становятся статуснее. Но радует уже сам факт, что мы можем их выставить. Работы остаются у нас на длительное время — мы живем с ними, смотрим на них, показываем другим.
Что еще сказать про комплектование? Как я уже упомянул, три направления сейчас для нас важны: индустриальный пейзаж, обнаженное тело («Нагота») и городской пейзаж. А остальное... ну, есть еще разные, случайные поступления. Какие-то подарки, дары — вещи, которые просто близки нам по духу. Они не укладываются в основные направления, но дороги нам лично.
Три направления сейчас для нас важны: индустриальный пейзаж, обнаженное тело («Нагота») и городской пейзаж.
Издание к выставке «Нагота»
«КАЖЕТСЯ, ИСКУССТВО ПОСТЕПЕННО ВЫТЕСНЯЕТ НАС ИЗ СОБСТВЕННОЙ КВАРТИРЫ»
Я так понимаю, у вас уже довольно внушительная коллекция. Как вы с этим справляетесь? Есть ли какой-то учет, система хранения?
Л: На самом деле, кажется, искусство постепенно вытесняет нас из собственной квартиры. Коллекция действительно большая — по крайней мере, для нас и для пространства, в котором мы живем и работаем. Последний раз мы ее каталогизировали в 2018 году. Тогда мы реализовывали проект «Воображаемый музей. Музеефикация современного искусства» в ГЦСИ — получили грант на его реализацию и показывали только современное искусство из нашей коллекции. Тогда мы составили большой каталог. Честно говоря, я уже не помню, сколько там было предметов...
Кажется, около тысячи. С тех пор прошло уже много лет, мы провели множество квартирных выставок, и коллекция значительно выросла. Все это мы храним дома. Нас спасает то, что большая часть нашей коллекции — это графика. Ее проще хранить: у нас есть огромные папки, которые размещаются внутри стола, который Коля сам спроектировал и собрал — он предназначался для его реставрационной работы. Мы сразу предусмотрели внутри места для хранения графики.
Все остальное стараемся компактно разместить в квартире. Конечно, есть и большие холсты. А помимо коллекции у нас еще архив — ты знаешь, он тоже занимает немало пространства. В итоге мы буквально живем внутри этого всего.
В этом году планируем выпустить полный каталог нашей коллекции современного искусства. У нас есть еще и советское искусство; его мы пока не каталогизировали, хотим начать именно с современного. Это ближайшая цель.
Экспозиция «2‑й Квартирной индустриальной биеннале». Фото: Александр Сафонов
Н: Надо еще сказать, что одна из форм хранения нашей коллекции — это стены. С каждой выставкой мы стараемся показывать не только новые работы приглашенных художников, но и что-то из своей коллекции. Нам важно менять ракурсы, соседства, переосмыслять то, что у нас есть. Поэтому часть работ у нас всегда висит — это тоже спасает.
А так, конечно, у нас множество стеллажей в разных комнатах, и графика хранится в папках. Формальной инвентарной системы мы пока не создали, хотя оба — музейные сотрудники, и, например, Лукия раньше хранила фонд живописи. Все это нам знакомо... просто времени не хватает.
Л: Да, банально не хватает времени, чтобы заняться этим по-настоящему.
Н: Надеюсь, когда будем готовить каталог, сделаем полную инвентаризацию: отфотографируем, промаркируем.
Л: Потому что мы уже сами, если честно, не всегда помним, что у нас есть. Иногда, готовясь к очередной выставке, достаем папку и удивляемся: «О, у нас, оказывается, есть такая графика!»
Н: Да, бывают спонтанные покупки. Например, у художника распродажа, покупаешь что-то — ту же печатную графику. Она сначала лежит на столе, радует, а потом убирается в папку, и ты забываешь. У меня есть небольшая папка в телефоне, куда я стараюсь фотографировать такие новые приобретения — чтобы хотя бы визуально помнить, что у нас есть.
Экспозиция «2‑й Квартирной индустриальной биеннале». Фото: Александр Сафонов
Издание к выставке «2‑я Квартирная индустриальная биеннале»
Пока вы говорили о коллекции у меня спонтанно родилось два вопроса. Первый — может быть, вы когда-то пытались для себя сформулировать, в чем вообще корень вашей страсти к коллекционированию? Потому что я тоже собираю искусство, но, конечно, моя коллекция по масштабам и близко не сопоставима с вашей. И мне правда интересно: вы когда-нибудь пытались ответить себе — зачем, почему вы это делаете?
А второй — о границах коллекции и пространства. Вы сказали, что искусство начинает вас буквально вытеснять из квартиры. Возникали ли у вас мысли о переносе коллекции в другое место? И, если да, не боитесь ли вы, что в таком случае она утратит свою идентичность? Ведь именно существование коллекции в квартирных условиях во многом придает ей особую специфичность. Давайте начнем с первого — пытались ли вы как-то для себя осмыслить, откуда это все и зачем?
Л: Мы иногда шутим, что у нас «музеефикация головного мозга». Мы все собираем — не можем остановиться. Но если серьезно, то искусство — это неотъемлемая часть нашей жизни. Мы в нем буквально живем. И мне кажется, нам важно зафиксировать текущий момент, сохранить его, заархивировать. Особенно важно для нас томское и сибирское искусство — хочется его не просто сохранить, а обозначить, проявить, вписать в контекст истории.
Нам кажется, что через нашу коллекцию это удается. Как Коля говорил, мы постоянно показываем свое собрание на квартирных выставках. У нас часто бывают гости — и друзья, и коллекционеры, и кураторы, и музейные сотрудники, иногда даже директора музеев. И нам важно показать им наших художников: томских, сибирских, уральских. Рассказать о них. Представить хотя бы фрагмент контекста, который за пределами региона часто остается невидимым.
Иногда, если гость заинтересован, мы показываем отдельные части коллекции — например, у нас есть рисунки Аксиньи, графика Ники. Сейчас это уже известные художницы — «Малышки 18:22», но у нас есть их ранние работы, и нам интересно показывать, как они росли, какой путь прошли до нынешнего признания.
Мне кажется, для нас обоих это не просто эстетическая ценность, а и исследовательский интерес. Мы оба работаем с историей томского искусства — не только современного — и тема коллекционирования, музеефикации всегда была для нас важной.
Экспозиция «4‑й Квартирной индустриальной биеннале». Фото: Эркин Сулайманов
«И ВСЕ ЭТО — НА ФОНЕ ИСКУССТВА»
Думали ли вы когда-нибудь о том, чтобы расчленить совместное существование искусства и жизни? Или для вас принципиально важно, чтобы коллекция продолжала существовать внутри вашего дома?
Л: Это, конечно, сложный вопрос...
Н: Мы, конечно, задумывались о будущем коллекции — о том, что будет, когда нас не станет. В какой-то момент мы даже перебирали варианты музеев, куда ее можно было бы передать. Рассматривали и томские музеи, и вне города. Единственным более-менее подходящим вариантом нам казался Красноярский музейный центр «Площадь Мира».
Мы задумались об этом всерьез в 2022 году, когда встал вопрос о переезде — мы уедем, а куда девать коллекцию? В Томске, по сути, некуда. У нас был опыт показа коллекции вне квартиры — в ГЦСИ. А в этом году мы впервые вывозим ее на «Выкса-фестиваль», и там это все равно особый формат...
Л: Да, это даже не совсем просто показ коллекции. Мы впервые делаем выставку в квартирном формате, но в съемной квартире, не в нашей. Мы долго к этому шли — потому что нам казалось, что выставка и наша квартира — неразрывны. Контекст пространства важен. Он задает тон, атмосферу, создает определенную рамку восприятия. Если вырвать коллекцию из квартиры — это уже совсем другая история.
Для нас важна эта обстановка кухни — круглый стол, жареная картоха, сало, самогон, друзья вокруг, и все это — на фоне искусства. Это все вместе — неотъемлемые элементы квартирной выставки. Поэтому раньше мы отказывались от подобных предложений, а сейчас впервые решились. Это эксперимент. Посмотрим, как наш формат будет восприниматься в другой квартире, в другом городе.
Насколько я помню, у вас было четыре «Квартирных индустриальных биеннале», и, кажется, еще одна «Провинциальная». Или их было больше?
Л: Нет, «Провинциальных» уже три — третья «Тело в обстоятельствах».
Н: Да, получается: четыре индустриальные и три провинциальные. И в этом году планируется новая «Провинциальная».
А вы каждый раз придумываете новый способ экспонирования? Или это все происходит скорее спонтанно, от выставки к выставке? Есть у вас какая-то внутренняя логика или движение, которое вы отслеживаете?
Н: Да. Тут, например, был такой момент — на одной из последних выставок нам кто-то сказал: «У вас искусство везде — и в ванной, и в прихожей, и в коридоре. Только на потолке не хватает».
И вот когда мы делали четвертую «Индустриальную биеннале», мы пригласили Катю Пушникову. У нее есть работа «Белая башня» — мы впервые увидели ее как раз на ее квартирной выставке. Она тогда висела на потолке. И мы поняли: надо брать. Надо вешать на потолок. Так мы и «закрыли» потолок — теперь искусство действительно везде.
Л: В целом у нас очень разный состав экспонатов. И графика, и живопись, и керамика, и скульптура, и объекты, и видео, и даже звук. Вот, например, была работа Лизы Згирской — двухканальная аудиоинсталляция, которая звучала в квартире. Серьезная звуковая работа.
Видео мы показываем в ванной — буквально. Несколько планшетов в комнатах тоже настроены на показ видеоарта. Со временем мы перекрасили стены, придумали мобильную стену-конструкцию — чтобы расширить возможности квартиры как выставочного пространства.
Мы, конечно, сами себе иногда усложняем жизнь. Помимо общей концепции выставки, мы внутри нее еще и блоки продумываем. Тематические, смысловые. И из-за этого экспозиционный процесс становится сложным — как в музее. Появляются сложные объекты, которые не просто поставить на полку. Нужно подставки делать, крепления придумывать. Мы решаем те же задачи, что и в классическом выставочном зале. Только делаем это в квартире.
Экспозиция «4‑й Квартирной индустриальной биеннале». Фото: Эркин Сулайманов
Мы решаем те же задачи, что и в классическом выставочном зале. Только делаем это в квартире.
Экспозиция «4‑й Квартирной индустриальной биеннале». Фото: Эркин Сулайманов
Входной билет «3‑й Квартирной индустриальной биеннале»
Интересно. А раз уж вы затронули тему восприятия, уюта, круглого стола и остального — не могу не спросить: рассматривали ли вы себя в контексте традиции советских и постсоветских квартирных выставок? Потому что, как мне кажется, современное искусство в России во многом связано с историей андеграунда. Это искусство, оказавшееся вне официального поля. Я невольно провожу параллели с тем, что происходило, например, в 50-70-е, и тем, что происходит сейчас, особенно в условиях, когда свободное высказывание все больше вытесняется с публичной сцены...
Л: Да, конечно. Но, наверное, мы не сразу начали об этом думать. Первая «Квартирная индустриальная биеннале» все-таки родилась скорее как импульс, как ответ на невозможность поехать на «Уральскую индустриальную биеннале». Это было скорее решение эмоциональное, чем рефлексивное.
Но с тех пор прошло уже восемь лет — и, конечно, многое изменилось. И мы изменились, и мир вокруг изменился. Сейчас мы действительно все чаще сами проводим параллели с тем опытом — опытом квартирных выставок советского времени. И даже не только мы. Часто гости, оказавшись у нас, сами говорят об этом, чувствуют, что находятся внутри какой-то особой, «андеграундной» атмосферы. Сегодня, в новых реалиях, современному искусству и вправду часто комфортнее в частных пространствах, чем в институциональных.
Н: Я думаю, это началось еще во время пандемии. Мы, конечно, соблюдали все меры — обрабатывали руки спиртом и прочее — но все равно устраивали показы, потому что не могли иначе.
А какие сложности возникают при организации выставки в частном пространстве? Все-таки квартира — это не галерея. У нее своя уязвимость, интимность, да и далеко не каждого туда позовешь. Как вы выстраиваете этот баланс? Есть ли у вас какой-то алгоритм? Всегда ли вы зовете только друзей или существует какой-то расширенный, но доверительный круг?
Л: Когда мы начинали, мы звали только друзей. Потом друзья начали звать своих друзей. А потом начали писать незнакомые люди и просились на выставку. И какое-то время мы были очень открыты.
Помню, однажды, в 2019-м, у нас на кухне собрались человек десять — совершенно незнакомых между собой и нам. Мы провели экскурсию, рассказали про выставку, потом сели за стол. В какой-то момент мы с Колей поймали себя на мысли, что мы вообще не знаем этих людей. Но нам было абсолютно комфортно. Мы разговаривали об искусстве, о художниках, смеялись, спорили — и сидели так, по-моему, до трех ночи.
Были и другие примеры. Например, в гости приезжала туристическая группа из Кемерово — это Оля Васильева организовывала. Она водила людей по городу: в музей «Профессорская квартира», в музей НКВД, и в том числе — к нам. Люди были самые обычные, не из художественной среды, и приходили к нам на выставку как на один из пунктов маршрута. Это был очень ценный опыт — когда ты открываешь квартиру не просто для «своих», а для совсем незнакомой публики.
Но, конечно, за последние пару лет многое изменилось. Сейчас к нам попадают в основном по рекомендациям, через знакомых. При этом круг друзей тоже разросся — за счет самих выставок, новых знакомств. Кто-то начал приходить регулярно.
Экспозиция «4‑й Квартирной индустриальной биеннале». Фото: Эркин Сулайманов
«У НАС ВЕДЬ НЕ ПРОСТО КВАРТИРА, У НАС — КВАРТИРА-МАСТЕРСКАЯ»
Так все же, как, по вашему мнению, влияет контекст квартиры на восприятие искусства? Может быть, между зрителем, работой и контекстом возникает особый интимный диалог? Или же это создает совсем другое, не привычное музейному пространству, ощущение?
Л: Да, определенно. Я думаю, именно потому, что это квартирная выставка, здесь сразу исчезают многие привычные ограничения музейного пространства, и это очень сближает. Мы с Николаем всегда проводим экскурсии, рассказываем про коллекцию, про художников, и люди не стесняются задавать любые, даже самые простые вопросы.
Н: Например: «А где вы спите?» — это очень популярный вопрос.
Л: Нас об этом регулярно спрашивают (смеется). Из этого простого, живого общения и возникает настоящий диалог об искусстве. Он неформальный, искренний, а потому гораздо глубже и честнее, чем в официальном зале.
Н: К тому же, у нас ведь не просто квартира, у нас — квартира-мастерская. Если кто-то, например, спрашивает: «Что такое линогравюра?», мы просто достаем резец, кусок линолеума, показываем матрицу и оттиск. А если кто-то хочет — может сам попробовать что-то вырезать. Это момент включения, телесного понимания процесса. Такого в музее, конечно, не предложат.
Л: Да, нам кажется, что такой формат — максимально комфортный для знакомства с искусством. Он создает пространство доверия, в котором зритель не боится ошибиться в реакции, не чувствует себя некомпетентным.
Н: К тому же, он дает свободу выбора. Кто-то слушает экскурсию, кто-то остается на кухне. Там своя компания, обсуждения, смех. Квартирная выставка допускает много форм участия, и каждая из них — легитимна.
Экспозиция «3‑й Провинциальной биеннале». Фото: Павел Рыскаленко
Экспозиция «4‑й Квартирной индустриальной биеннале». Фото: Эркин Сулайманов
ПАМЯТЬ СООБЩЕСТВА
Издание к выставке «Воображаемый музей. Музеефикация современного искусства»
Вы упомянули, что со временем круг зрителей и друзей ширился. А было ли у вас когда-нибудь внутреннее намерение — именно собрать вокруг себя сообщество? Потому что идея коллекции у вас звучит как вполне четкая задача. А вот создание сообщества — это было чем-то осмысленным или все-таки побочным, естественным результатом самого формата?
Л: Нет, изначально мы об этом точно не думали. Все начиналось довольно спонтанно. Но уже после нескольких выставок стало понятно, что да, это действительно работает как точка сборки. Здесь встречаются художники, зрители, кураторы. Мы начинаем их знакомить между собой.
Например, когда в Томск приезжал Пьер Броше, он написал нам с просьбой познакомить его с томским художественным сообществом. И, по сути, других вариантов, кроме как пригласить его на нашу квартирную биеннале, просто не было. Так и получилось: пригласили Пьера, пригласили художников — и вот уже завязался живой диалог. Потому что у нас дома можно не только поговорить, но и сразу показать работы — и те, что висят, и те, что лежат в коллекции. Сейчас, по прошествии времени, я понимаю, что наши выставки действительно сыграли важную роль в формировании и укреплении сообщества.
Да, тема сообщества — для Томска болезненная. Мы об этом недавно говорили с Аксиньей, с Вероникой. Я и сама когда-то была активной участницей локальных процессов, и у меня складывается странное ощущение, что в Томске существует тысяча и один способ выставить искусство в неэкспозицонных пространствах.
У вас и Малышек — квартира. Можно вспомнить опыт Котельной. Наконец, мы сами делали клуб, который стал выставочной площадкой (FLAT / LOCUS). Это все как будто антипример, но в то же время — очень живая ситуация, которую, я думаю, в какой-то момент стоит начать осмыслять. Возможно, вы уже этим занимаетесь.
И вторая мысль — про архив. Понятно, как архив фиксирует результат деятельности сообщества. Это очевидно. Но в последнее время я думаю: может ли быть наоборот? Может ли архив не столько быть следствием сообщества, сколько способом его создания? Может ли он инициировать какие-то новые связи между людьми, особенно сейчас — когда у нас у всех ощущение атомизации, подавленности, разобщенности?
Л: Мы на самом деле постоянно думаем о том, что в Томске за все это время — за все годы, пока мы, ты, да и вообще многие из нас здесь работают — так и не появилось ни одного полноценного выставочного пространства. Ни одного нормального, по-настоящему оборудованного места для показа современного искусства. Поэтому все вынуждены как-то выкручиваться: кто делает выставки в заброшках, кто — в квартирах, кто — на улице, в комнатах, в клубах. Это не роскошь, это вынужденная мера. И все-таки художники, несмотря на отсутствие инфраструктуры, продолжают действовать. Они сами себе создают условия. Это, с одной стороны, вызывает восхищение, а с другой — ощущение абсурда. Но так или иначе, это тоже влияет на сообщество.
Хотя, конечно, есть художники, которые утверждают, что никакого сообщества в Томске не существует. И, наверное, спорить тут бесполезно: каждый ощущает это по-своему. Кто-то чувствует себя частью чего-то общего, кто-то — абсолютно один. Мы же, наверное, находимся как раз на той точке, где видны пересечения.
Экспозиция «4‑й Квартирной индустриальной биеннале». Фото: Эркин Сулайманов
А вот что касается архива... Мне кажется — хотя, может, это просто потому, что я постоянно в нем нахожусь — но архив действительно способен связывать людей. Он может простроить связи не только между художниками, работающими сейчас, но и между поколениями. Он создает горизонт узнавания.
Я писала статью про городское пространство в современном искусстве — в процессе работы обнаружила, что Площадь Новособорная в Томске была своеобразным полем для художественных экспериментов. Там проходили перформансы не только в 2000-х, но и в 1990-х годах. Это меня очень зацепило, и я попыталась выстроить такую условную линию — от сегодняшних перформансов до, например ранних акций «Ассоциации нового пролетарского искусства». В 1990-х они делали перформанс на Новособорной площади «Сибирская войнушка»: по описаниям, переворачивали скамейки, красили снег, втыкали в него искусственные цветы.
Через несколько десятков лет «Малышки» сделали очень похожую акцию — тоже на Новособорной, с цветами и снегом. Но они тогда не знали про ту первую акцию, про Ассоциацию нового пролетарского искусства и все, что с ней связано. А еще раньше «Малышек», в 2016 году, Ксюша Беленкова и группа «ТриП» тоже делали перформанс «Тело в парке» на той же площади.
И вот благодаря архивной работе начинают выстраиваться такие связи — незапланированные, спонтанные, но при этом очень живые и важные. Именно такие пересечения делают исследование искусства по-настоящему увлекательным.
В какой-то момент ты видишь: есть определенная линия, связующая художественные жесты разных времен, разных людей. Архив просто позволяет эту линию разглядеть. Я уверена, таких связей гораздо больше, просто они пока не обнаружены. Поэтому я и продолжаю с этим работать. Мне это важно как исследователю. И особенно важно, когда художники потом говорят: «Ого, мы и не знали, что такое уже было!» — это очень живой отклик.
Архив помогает бороться с ощущением абсолютной новизны, которое часто мешает видеть реальность. В Томске — да и в целом в регионах — у художников часто есть установка: «Я делаю это впервые». А на самом деле, если покопаться, то почти всегда окажется, что уже кто-то делал нечто подобное. Просто об этом никто не знал, потому что ничего не заархивировано.
Конечно, изучать историю искусства в таких условиях сложно — просто потому, что этой истории как бы еще нет. Нет базы, нет корпуса текстов, нет архивов, которые можно просто открыть и прочитать. Никто не написал книгу «История современного искусства в Томске». А если хочешь что-то понять, приходится буквально копаться в старых выпусках «Молодого ленинца», чтобы доказать: современное искусство в городе родилось не в 2000-х, а гораздо раньше.
Издание к выставке I Провинциальная биеннале «Город в городе»
Архив помогает бороться с ощущением абсолютной новизны, которое часто мешает видеть реальность.
В материале использованы документы: Фонд современного искусства Томска, архив cовременного искусства Томска.
1098
29 Мая 2025
Материалы по теме