С 17 по 30 апреля в Новосибирске во второй раз прошел фестиваль «Корешки», посвященный бук-арту и зин-культуре. В рамках фестиваля состоялось целых три выставки, на которых в общей сложности было показано более 500 изданий. Специально для «Мастеров Сибири» каждый из восьми организаторов фестиваля выбрал один зин и одну книгу художника и рассказал, почему выбрал именно их. В этой части мы покажем книги художника, а скоро выйдет и вторая часть материала, посвященная зинам.
«Конечно, зины — предельно демократичная форма, чуждая навязыванию любых иерархий. Поэтому и выбор изданий для этого материала, в соответствии с самой их природой, был во многом спонтанным и субъективным, — поясняет команда фестиваля. — Не стоит ждать от него какого-то откровения или руководства к действию. Вашему вниманию предлагаются лишь несколько стеклышек из большого, постоянно меняющегося калейдоскопа».
«Тетрадь общая»
Марина Сазоненко и арт-группа «Тексты и текстиль» (Москва)
Альтернативное книгоиздание, в наши дни нашедшее наиболее полное отражение в зинах и книгах художника, имеет очень давнюю историю, составленную из многих глав и главок. Значительное место в этой истории занимает альбомная культура. Этот феномен возник на рубеже XVIII–XIX веков в дворянской среде, а затем эволюционировал, принимая самые разнообразные формы — от девичьего до дембельского альбома. В истории альбомов были моменты если не трагические, то весьма непростые. В 1930-е альбомы (а вместе с ними и личные дневники) подверглись прессингу как мещанское, декадентское и чуть ли не контрреволюционное явление. После этого альбомы модифицировались, стали более «правильными» и устремленными в светлое будущее, к победе коммунизма. К счастью, полностью искоренить обаятельные ростки низовой культуры с ее полуфольклорными стишками, «мемами», ребусами, шутками и прибаутками не вышло.
Хотя обычно считается, что автор зина работает с тем, что происходит здесь и сейчас (к книге художника это относится в меньшей степени), по нашим наблюдениям, все больше появляется зинов, связанных с той или иной протяженностью — пространственной (город, двор, парк, лес) или временной (история семьи и личная история, история предметов, память о событиях прошлого). Очевидно, что это попытка авторов изобрести для себя хоть сколько-то устойчивую систему координат, которой не хватает. «Тетрадь общая» тоже работает с историей, сшивает ее, но делает это крайне тонко и деликатно — воспроизводя традиционную альбомную форму и вместе с тем обозначая некоторую дистанцию по отношению к ней. То, с какой любовью и внимательностью создавались такие альбомы, передано здесь с многократным усилением; по сути, «Тетрадь общая» представляет собой панегирик всей альбомной культуре.
Антон Метельков
«Предсонье Серафимы»
Яна Соловьева (Москва)
«Предсонье Серафимы» — это книга-оберег по следам традиции младенческих свивальников, одновременно книга-детский альбом и тактильная книжка-развивашка.
Стежками, узорами, пуговками, нашивками она ловит полумысли и вопросы ребенка на границе яви и сна. Внимательная, искренняя работа, созданная, чтобы ее долго рассматривать, трогать, чувствовать нежность и что-то еще, что-то знакомое по смутным и пронзительно ясным, первым, еще почти младенческим, воспоминаниям. Зачем руки? Почему огородица? Что тебе снилось? Мама, давай вместе воскреснем, давай возьмемся за ручки и полетим.
Рина Смольянина
«Голос масс»
Зося Леутина и Ольга Маркарян (Санкт-Петербург)
«Голос масс» — это парные книги, в которых сопоставляются настоящие лозунги двух идеологически противоположных периодов истории СССР: 1930-х (красная книга) и 1980-х (серая книга).
Демонстрация — один из самых узнаваемых атрибутов жизни в СССР. Однако она была разной во времена кристаллизации советской власти и ее «перестройки». В 1930-х это был парад достижений, а лозунги согласовывались ВКП(б). В 1980-х же они выражали более личные интересы, были ориентированы на открытость к миру за пределами Союза.
Кажется, что смысл этой работы лежит на поверхности, однако вся самость этих книг, как мне кажется, в переосмыслении, в выборе художественной формы. Когда книги открываются, наклеенные на гармошку ленты с лозунгами будто летят на фоне фотографий демонстраций. Речевки напечатаны на самой распространенной, но при этом в советское время недоступной для большинства полиграфической технике — на печатной машинке. Тканевый переплет также отсылает к популярной технологии в книгоиздании того времени.
Работая с подлинными историческими лозунгами, книги передают ощущения двух эпох, показывая, как различны были установки одной страны в разное время.
Книга экспонировалась в составе коллекции «Двухтомник», созданной при библиотечно-культурном центре «Нота» (Санкт-Петербург) в рамках одноименной лаборатории для художников. Куратор лаборатории — Зося Леутина.
Лиза Власова
«Половина дачи»
Варя Панюшкина (Москва)
«Половина дачи» Вари Панюшкиной — та книга, к чтению которой я за эти «Корешки» не раз возвращалась. Восстанавливая теперь, почему так происходило, вспоминаю, что первой «занозой» для меня стала ее двухчастность, мастерски исполненная автором — так, будто она не была задумана, а произошла случайно, будто книга просто распалась. Это задело меня за живое, и задело поначалу неприятно: нарушение целостности казалось увечьем, которое, странствуя по экспозиции, видишь сразу, еще до погружения в содержание книги. Сейчас, уже отдалившись от того ощущения, я бы сказала, что тогда этот триггер сделал для меня «Половину дачи» заметной в условиях огромной выставки: книг вокруг было невероятно много, но не подойти к этой было уже сложно.
Двухчастность этой книги, конечно, не является дефектом ее конструкции. В данном случае она — выразительное средство, подчеркивающее содержание, историю о старой семейной даче, которую когда-то стали делить две сестры, историю о том, как две половины дома со временем менялись и становились все более непохожими друг на друга. Может показаться, что для такого сюжета разделить книгу на две половины — слишком буквальное решение. Так могло бы быть, не будь оно поддержано художником на протяжении многих страниц другими средствами, которые также работают с категориями общего (целого) и раздельного (разъединенного). Двухчастность не только делает ярче художественное высказывание — меня, как читателя, она спровоцировала на размышление о том, что там, где речь идет о человеческой памяти, дихотомия совместности и раздельности является кажущейся. Ведь в нашем сознании все существует одновременно и нераздельно — и прошлое, и настоящее.
Книга экспонировалась в составе коллекции «Двухтомник», созданной при библиотечно-культурном центре «Нота» (Санкт-Петербург) в рамках одноименной лаборатории для художников. Куратор лаборатории — Зося Леутина.
Валерия Яковлева
«Подозрительная доступность откровений»
арт-группа BERTOLLO (Новосибирск)
Из книг художника дольше всего я задержалась у книги BERTOLLO «Подозрительная доступность откровений». Я и до этого была их фанаткой, поэтому никакого аргументированного комментария не будет. Я в очередной раз поразилась и точной и остроумной графике, и наличию каких-то помарок, перечеркнутых подписей. Думаю, умение BERTOLLO находить баланс между чем-то скрупулезным и чем-то случайно возникшим — просто высший дар, за который многие художники отдали бы душу. Книга отлично чувствует свое время и место, в буквальном смысле. Находясь среди множества книг, которые рассказывают личные истории и пытаются превратить нарратив в форму, эта книга с подозрительным прищуром просто молчит.
Кристина Шабанова
«Энигма»
Наталия Журавлева (Москва)
«Энигма» — это книга о памяти, книга об отношениях, оборванных внезапной смертью друга. Структура книги строится на числах: они систематизируют воспоминания и становятся чистым кодом, вписывающим личную историю в бесконечный поток информации. В основе «Энигмы» лежит идея из квантовой физики: частицы, однажды связанные друг с другом, навсегда остаются взаимосвязанными. Раздельность иллюзорна.
Книга представляет собой набор листов, каждый лист — это шифровка: тексты для книги переводились в числа, а числа — в визуальные схемы, образы и чертежи. Мы можем только догадываться об истинном значении их для автора, но сделана книга так любопытно и визуально интригующе, что очень легко погрузиться в игру по дешифрованию смыслов или наделить книгу своими собственными смыслами.
Янина Болдырева
«Пять стадий принятия смерти через призму смерти Кощея»
Люц НАs (Москва)
Книга молодой художницы из Москвы на первый взгляд выглядит вполне традиционно для постер-зина: небольшой формат, всего 10×10 см, черно-белая графика, хитроумная шапочка-скрепка, фиксирующая страницы. Но так она выглядит в сложенном и упакованном виде. Стоит ее раскрыть, и попадаешь в лабиринт образов и смыслов, где вопросы жизни и смерти ощущаются физически. Они остры за счет жестко сложенной бумаги и краеугольны, потому что иллюстрации и тексты мерцают сразу на всех раскрывшихся гранях. Трудно определить, в каком ты сейчас мире: внутри сказки или в философском трактате о дуальности мира.
Меня как художника привлекает точная и выразительная форма, выбранная автором. Скупой графический прием подчеркивает тему смерти и ее важность для автора. Зин легко превратить в объемную многомерную бумажную декорацию, где сказочные герои, как в Зазеркалье, преломляются, дробятся, объединяются, превращаются из персонажей в символы, из символов — в психологические стадии, и в итоге приходят к примирению с вечной тайной бытия. И в финале — скромное и ироничное примечание в выходных данных этого тиражного издания: «Напечатано с горем по полам».
Ольга Таирова
«Процесс узнавания»
Ульяна Мор (Москва)
В книгах художника авторы часто играют с процессом листания. Книга «Процесс узнавания», наследующая жанру картотеки, состоит из соединенных друг с другом страниц-футляров с надписью «Чему я научилась...». В каждом из них спрятана карточка с перечислением повседневных знаний и навыков, обретенных в конкретном месте — например, в детском саду, школе, на первой работе. Чтобы достать карточку из футляра, нужно потянуть за петлю, приложить усилие, пусть и небольшое. Процесс узнавания сопряжен с сопротивлением материала. Страницы-ступеньки ведут ребенка в мир взрослых, однако поэтическое зрение продолжает высматривать тихое, неприметное, несерьезное, трогательное, тревожащее. Жизнь предстает как череда полу-:случайных событий, наплывающих на человека и оставляющих его то в радости, то в растерянности.
Ульяна Мор делится своими открытиями, а читатель через книгу знакомится с ней — точнее, с ее автофикциональной героиней-двойником, одновременно индивидуализированной и растворенной в пространстве общего опыта. Одно из назначений страниц-футляров — служить укрытием для зверька, которого можно лишь ненадолго выманить из его жилища. Имя автора спрятано в футляре-обложке, а все списки заканчиваются пунктом о новом способе прятаться. Знакомство получается коротким, обрывочным, но оттого и более доверительным, как будто шепотом рассказывают маленькую тайну.
Читатель соприкасается не только с чужим, но и с собственным опытом: через узнавание он и сам оказывается внутри книги. Пожалуй, самый универсальный список — «Чему я научилась в школе»: «скажи-ка дядя ведь недаром», «правило буравчика, но не помню, в какую сторону», «"красИвее" с ударением на И, а про торты все так и не знаю». Значит, книга — это укрытие и для читателя, нора, в которую можно ускользнуть, ненадолго стать незаметным для мира, подумать о своем — а чему же я успел научиться в детском саду, в летнем лагере, в школе, на первой работе, в институте, дома.
Анастасия Голованова
189
26 Мая 2026
Материалы по теме