Кто-то сказал Офелия? Комикс «Егор и Яна. Печаль моя светла»

В феврале 2024 года вышел первый официальный комикс о «Гражданской обороне». «Егор и Яна. Печаль моя светла» — графический роман о событиях, навсегда изменивших сибирский панк и повлиявших на весь русский рок. Комикс помогли подготовить подруга Янки Дягилевой Анна Владыкина, вдова Егора Летова Наталья Чумакова, а также журналисты Иван Киреев и Сергей Гурьев. Художественным оформлением занималась иллюстратор Ольга Лаврентьева — автор комиксов «Процесс двенадцати», «Непризнанные государства. Одиннадцать историй о сепаратизме», «Сурвило» и других графических романов.

Петр Полещук прочитал комикс и рассказывает, почему это чуть больше, чем биографическая сводка, и почему «Печаль моя светла» на деле феминистское высказывание, даже если авторы этого не знают.

МИФ ИЗ ТЕТРАДКИ

Егор Летов и Янка Дягилева — персоны, возведенные в отечественной культуре чуть ли не в ранг святых. Иконическое отношение к музыкантам-поэтам тем более подкрепляется их не менее культовой родиной — Сибирью. Панковская Сибирь, по иронии, обладает звуковым капиталом, который едва ли может быть сопоставим с любой другой частью России, поэтому выходящие оттуда группы до сих пор привлекают внимание не только музыкой, но и фактом происхождения. Подобные места и фигуры по умолчанию мифологизированы, а значит любое их осмысление либо подразумевает сухую историю о том, как все было «на самом деле» (удел очевидцев событий), либо еще больше уходит в мифопроекции (удел тех, кто ничего не застал). Создатели комикса «Печаль моя светла», следуя летовским заветам, встали в позу и решили, что такая дихотомия их не устраивает — и объединили оба подхода. Более-менее удачно.

Комикс «Егор и Яна. Печаль моя светла» Дмитрия Чинова и Владимира Наумова — не первое графическое изложение жизни сибиряков, но первое — официальное. Как бы смешно это ни звучало в контексте панка. На первый взгляд в комиксе нет ничего интересного или продающего, за исключением имен героев. Это черно-белая летопись жизни Егора и Янки (хотя, скорее, Янки и Егора, но об этом позже), нарисованная Ольгой Лаврентьевой, получившей признание за замечательный комикс-эпос «Сурвило» о судьбе своей 93-летней бабушки, прошедшей сталинские репрессии и блокаду Ленинграда.

Стиль, будто имитирующий рисунки в тетрадке, замечательно укладывается в небрежную эстетику, которая ассоциируется с «Гражданской обороной»: фреймы комикса запросто украсили бы анимационные зарисовки в какой-нибудь документалке. Но сжатый формат (в комиксе всего 70 страниц, из которых только 41 посвящена самой истории) видимо, не позволил Лаврентьевой раскрыться на максимум — вы не найдете в комиксе врезающихся в память разворотов, не считая нескольких в самом конце. Поэтому арт здесь сколь подходящий, столь и дежурный.

Другая условная проблема — в отсутствии интересного изображения музыки. Это вообще частая беда комиксов об аудиальном искусстве. Чаще всего музыкальный эффект изображается потливой работой артистов на сцене и активной отдачей аудитории. Динамику задает резкая штриховка. Угар и панк! Увы, в этом звене отсутствует читатель, который не может услышать дребезжание струн, удары в барабаны и сотрясающийся пол под ногами публики. Если комиксист хочет, чтобы музыка ударяла по читателю так же, как она ударяет по нарисованной публике, он обязан поставить читателя в положение, аналогичное нарисованным персонажам. Например, визуализировать образы из песен, переместив публику (и, соответственно, читателя) в другое пространство. Это всяко эффективней и эффектней, чем тратить страницы на отрисовывание обычного концерта с баблами, в которых расположен текст песен, но без возможности услышать самое важное — интонацию.

И вот, казалось бы, мы читаем комикс о людях, ответственных за одни из самых фактурных образов в отечественной музыке. Открывай дверь в тот же ДК им. Чкалова и перемещай читателя в «старуху Европу», где на каждого зрителя-анархиста свой жандарм с ремешком наготове, а перед ними корчится «ГрОб». Вместо этого мы видим обычный концерт. Скучно. И виной тому не отсутствие воображения у художницы (с ним-то все в порядке), а лимит в 40 страниц.

ДЛЯ КОГО КАЧАЛИСЬ КАЧЕЛИ БЕЗ ПАССАЖИРОВ

А вот что никак не оправдать лимитом, так это отсутствие сюрпризов. Несмотря на то что комикс прошел цензуру близких Летову личностей, в нем вообще нет открытий для фанатов. Повествование начинается с рождения героев и обрывается смертью Янки. При этом нарратив, мягко говоря, спешный: года проносятся за страницу, а что принципиально важного было в выступлении "ГрОб"а в Новосибирске или почему укусу клеща выделена целая сцена — читателю несведущему будет решительно непонятно.

Как образовались связи между персонажами — пойди разберись. Ясно, что Летов здесь представлен «сложным человеком», который вроде и помогает Яне, а вроде и держится в сторонке, да еще и врубает критику. Ясно, что внимание СашБаша (Александра Башлачева — прим. ред.) к героине контрастирует с летовским, но все это подано впроброс.

Сведенные к минимуму диалоги делу не помогают. Преобладание картинки над текстом само по себе довольно забавно, учитывая словоохотливую природу музыки обоих. Это вроде и свежий способ изложения в контексте сибиряков, к тому же адекватный комикс-формату, а вроде и выдает стеснение авторов не попасть в характер героев. Из-за этого их характеры раскрываются, но слабо.

Жанр биографии — сложный. Жанр биографии музыканта — тем более. Едва ли нужно указывать пальцем на бесчисленные байопики, которые строятся по одной и той же схеме «из грязи в князи» с промежуточной остановкой в виде проблем с наркотиками, законом, капитализмом и т.д. Сорокастраничная история едва ли может тягаться с любым байопиком, но в самые смелые моменты «Печаль моя светла» напоминает не худшие, а лучшие биографические ленты — то есть такие, которые вырываются за пределы биографии. Например, «Меня там нет» Тодда Хейнса, который рассказывает о жизни Боба Дилана в нескольких ипостасях и не гнушается использовать сновидческие визуальные решения, где причинно-следственная логика уступает иносказательному языку образов. Так и «Печаль моя светла» находчиво объединяет образ воды из Янки и качели без пассажиров из Летова. Образы соединяются прямо перед тем, как Егор и Янка отдаляются друг от друга.

Впрочем, комиксу не удалось миновать главную проблему байопиков. Как и большая часть биографических лент, «Егор и Янка» не в силах ответить на вопрос, что, собственно, сделало этих двух фигур такими существенными явлениями. Комикс оказывается не в состоянии дать ответ на вопрос «Кто был слушателем Летова и Дягилевой?», как и не дарит читателю убедительную картину позднего СССР — страна здесь представлена в тех же клишированных образах, что и любой паблик, посвященный позднесоветской эстетике. Мы, конечно, видим на концертах «ГрОб»-а панков, но чем они отличаются от британских или американских собратьев — да пофиг, мама-анархия! Иными словами, социальный аспект оставили за бортом — слушатель Летова и Янки отправился в свободное плавание, а качели крутятся без него.

Ну, формат лимитированный, что поделать? Это оправдание, однако, не сработает на покупателя, который только планирует погрузиться в жизнь сибирских легенд. Возникает вопрос: а для кого этот комикс?

Ответ есть: для Дягилевой. Симпатия создателей очевидно на стороне Яны. Умышленно со стороны авторов или нет, но комикс похож на операцию по освобождению Дягилевой из патриархального нарратива. И вот здесь копнем в историю.

ПРИДЕТ СТИХИЯ (А ЗА НЕЙ СТЕРЕОТИП)

Хотя сегодня мы ассоциируем панк с инклюзивностью, панк появился в не самой уступчивой женщинам среде. Изначально панк был очень нормативным: всем первым женщинам на этом поприще приходилось отвоевывать себе место, потому что стандартная гендерная роль в рок-музыке — это позиция, определенная за женщину заведомо.

Например, Малкольм Макларен (британский музыкант и продюсер Sex Pistols, — прим. ред.), один из первых архитекторов панка, в каждом своем анархистском плане отводил девушкам место либо в качестве дизайнера одежды (Вествуд), либо в качестве «манекена» (Джордан), но никогда не в качестве самостоятельной единицы и тем более рок-н-ролльной силы.

В раннем панке практически не было песен о любви (редкие исключения вроде песни Buzzcocks «Ever Fallen in Love» — именно что исключения). Если же женщина фигурировала в качестве объекта (песен/тусовки/истории), то ее образ сводился либо к объекту желания/ненависти, либо к невротизированной героине: Янка Дягилева всегда «вторичная» на фоне фигуры стоящего за ней мужчины, лишенная в медиа всякой субъектности. Это доказывается между строк в интервью авторов комикса:

«Изначально у нас была задача рассказать историю Янки Дягилевой. Но в процессе работы над сценарием мы поняли: ну без Егора никуда. Он так или иначе до самого конца влиял на ее жизнь и музыку. И про него доступно куда больше биографического материала: книг, фильмов.»

Патриархальный нарратив, сформировавшийся вокруг Дягилевой, обостряется еще и тем, что мы говорим про сибирский панк, который был очень плотно связан с идеологией хиппи (и по сути являл собой синтез панк-культуры и хиппизма). В среде хиппи самым расхожим образом женщин (который, конечно, вырабатывал к женщинам определенное отношение) был образ примордиальной дивы. Кто-то сказал «Офелия»?

Наследуя представления романтиков, художников эпохи модерна (преемственность была даже графически тавтологичной) и писателей-модернистов (Генри Миллер, Джеймс Джойс) о женщине как о «сосуде» Мировой Воли, женщины портретировались мужчинами как «приближенные к природе» и практически синонимичные ей, а значит — иррациональные по отношению к цивилизованному миру, «миру мужчин», более разнузданные и априорно более свободные. Неизбежно за представлением о «естественном» внутреннем устройстве женщины возникли и наружные характеристики: в частности, представления о вокале, если не сказать просто о голосе. Поскольку «природная», «настоящая» женщина максимально приближена к Матери Земле, то она по умолчанию обладает прирожденным даром, который, как правило, сводится к вокальным данным. Если «природная» женщина говорит, то ее слова должны литься как песня, да не просто песня, а невыразимая (на тот момент) мужским голосом — почти эльфийская, энергетически соразмерная самой силе природы.

В общем, стереотип довольно понятный. Важно то, что подобная нормативность подразумевала определенное место женщины в составе такого традиционно мужского и «фаллического» дела, как рок-н-ролльная группа. И это определенное место, как и описанный «аутентичный» образ, был выдуман и спроецирован на женщин, собственно, без согласия оных. Не говоря уже о том, что полностью выключал наличие рационального в женщинах, как и наличие субъектности.

Этот образ и отношение перекочевали и в отечественную музыку, и, к сожалению, Янка Дягилева стала самым известным его воплощением. Невротизированная, менее разумная, чем циник Летов, она всегда на пороге гибели, но в отношениях со смертью занимает более оборонительную позицию, чем коллеги-мужчины, бросавшие вызов мирозданию.

Нельзя сказать, что авторы комикса открыто оппонируют сформированному образу Янки, но в чем они преуспевают, так это в том, что рассказывают историю «Егора и Яны» преимущественно глазами Яны. Или, вернее, смотрят на нее со стороны, но с большим состраданием.

Эта оптика действительно вызывает сопереживание, несмотря на беглый темп повествования. Пусть авторы и остаются в рамках биографии, а не выдергивают персонажей в альтернативный мир, где все случилось по-другому, но зато не эстетизируют мучения Яны. Летов здесь показан действительно тираном и мудаком. Был ли он таким на самом деле — вопрос дискуссионный, хотя бы в силу того, что фанаты ГрОба, конечно, будут обелять своего кумира. Это и неважно, мы говорим о художественном воплощении Егора Летова. И тот факт, что жизнь фикшен-версии Летова заканчивается, как и весь комикс, на смерти Янки — очень красивый жест. За пределами жизни Янки здесь нет никакой истории.

Но вернемся к альтернативным вселенным. В конце комикса можно найти несколько фанатских иллюстраций. Одна из них изображает Летова и Янку в альтернативном мире, где никакого панка нет, а Летов и Дягилева — обычная добропорядочная советская семья, да еще и с потомством. Это сколь мило, столь и не является никакой альтернативой. Отношения Егора и Янки здесь плюс-минус аналогичны их реальным отношениям, разве что без смерти и без панка.

Я предлагаю другой вариант, который, кажется, больше соотносится с идеей комикса: альтернативная вселенная, где я пишу рецензию на комикс, который называется «Яна и Егор».

Текст: Петр Полещук

1739 18 Октября 2024