Геннадий Мартович Прашкевич — известный российский писатель и поэт, лауреат многих литературных премий. Родился в 1941 году в селе Пировском Красноярского края, в 11 лет переехал с родителями в поселок Тайга Кемеровской области, где и окончил школу. Уже учеником Геннадий Прашкевич начал писать свои первые рассказы. Тогда же он увлекся палеонтологией, переписывался с известными учеными и писателями-фантастами.
В этом году Прашкевич выпустил роман-воспоминание «Судовая роль (Собеседники)», в котором рассказал о людях, которые помогли ему сформироваться как писателю. Литературный критик Василий Владимирский прочел роман и поделился с нами тем, как был устроен творческий путь именитого писателя и как этот путь преломляется под субъективным авторским взглядом, выделяющим действительно важное и оставляющим премии и награды на втором плане.
Фото «Томский обзор»
Фото «Томский обзор»
«С ДЕТСТВА НЕ СТЕСНЯЛСЯ ЗАДАВАТЬ НЕУДОБНЫЕ ВОПРОСЫ»
Отечественные писатели ХХ века не слишком любили говорить о себе, особенно писатели-фантасты. Большинство классиков не оставили ни развернутых воспоминаний, ни автобиографий. «Жизнь писателя — это его книги, его статьи, иногда его публичные выступления. Семейные дела, приключения-путешествия, лирические эскапады — все это от лукавого и никого не должно касаться, как никого, кроме близких, не касается жизнь любого наугад взятого частного лица», — утверждал в свое время Борис Стругацкий. И большинство коллег с ним в этом согласны — исключения можно пересчитать по пальцам одной руки. Двухтомный «мнеманический роман» Александра Казанцева «Фантаст» (кстати, первый фрагмент был опубликован в Новосибирске, в журнале «Сибирские Афины» в 2000 году). 80-страничное эссе Владимира Михайлова «Хождение сквозь эры». «Как стать фантастом» Кира Булычева. «Книга бытия» Сергея Снегова — к сожалению, в основном о жизни до- и внелитературной.
И, конечно, Геннадий Прашкевич с его бессчетными эссе, статьями, очерками и справочниками, где история литературы до степени смешения переплетается с личной, почти интимной историей. За эти книги он был удостоен премий «Странник» и «Бронзовая улитка» в категории «Критика, публицистика», премий имени Александра Беляева и имени Аркадия и Бориса Стругацких... Не говоря уж о о менее известных жанровых и общелитературных наградах.
Однако ближе всего к автобиографии все-таки его книга «Судовая роль (Собеседники)», изданная в 2024 году с неслучайным подзаголовком «роман-воспоминание». Не без оговорок, конечно: память избирательна и ненадежна, нюансы и подробности теряются, стираются, путаются — будущим историкам литературы будет чем эти воспоминания дополнить и уточнить. Но это уже основа, от которой можно отталкиваться в изысканиях — если проснется неожиданный интерес у кого-то из литературоведов грядущего.
Жизнь человека — то, что он видел, узнал, что сумел понять и пересказать другим. Геннадий Прашкевич всегда мечтал понять и увидеть как можно больше и с детства не стеснялся задавать неудобные вопросы. Само по себе — в порядке вещей, ничего особенного: многие проходят этот неизбежный этап взросления. Но, в отличие от тех самых многих, Геннадий Мартович получал от жизни ответы — вот где настоящее везение.
Память избирательна и ненадежна, нюансы и подробности теряются, стираются, путаются — будущим историкам литературы будет чем эти воспоминания дополнить и уточнить.
«ЖИВИ ИНТЕРЕСНО!»
Еще в 1950-х подросток Прашкевич отослал письмо в Москву — Ивану Ефремову, палеонтологу с мировым именем, создателю научной дисциплины тафономии, автору «Туманности Андромеды». И тот не просто ответил, но и предложил поработать на благо советской науки — безвестному любознательному школьнику даже не из Иркутска или Новосибирска, Томска или Красноярска, а из Тайги — крошечной станции, затерянной среди сибирских снегов. Если бы не эта переписка, если бы не последующие встречи с Ефремовым, не было бы в жизни Прашкевича ни работы лаборантом в Институте геологии и геофизики, ни геологического факультета Томского государственного университета, ни лаборатории вулканологии в Южно-Сахалинске.
Уже студентом Геннадий Мартович летал в Ленинград, встречался с Анной Ахматовой — седой, неожиданно грузной, величественной. Задавал вопросы, запоминал ответы. «Мы с тобой, даже Иван Антонович Ефремов, рядом с Анной Ахматовой — всего лишь участники истории. А она... Она сама — история», — говорил Прашкевичу по этому поводу другой его важный собеседник тех лет, Леонид Платов, автор «Архипелага исчезающих островов» и «Страны Семи Трав».
Прашкевич и сам писал стихотворения — как, собственно, весь новосибирский Академгородок в 1960-х. Переводил поэзию и прозу с болгарского, польского, сербского, издал сборник переводов стихотворений корейца Ким Цын Сона (с какого языка — Геннадий Мартович в своей книге, к сожалению, умалчивает). Еще он ходил в экспедиции по Курильским островам, изучал историю Сибири и Дальнего Востока, просиживал дни в архивах, делал выписки — часть этих материалов позднее легла в основу «Сибирской трилогии» (1999–2004) и других романов.
«Живи интересно!» — напутствовал когда-то Прашкевича писатель Платов, и Геннадий Мартович старался этому соответствовать. Но главное — искал собеседников повсюду и всюду их находил. Последнего евразийца, белого офицера и советского разведчика Всеволода Иванова нашел в Хабаровске. Физика и фантаста Сергея Снегова — в Калининграде. Аркадия Стругацкого, Георгия Гуревича, Юлиана Семенова, Кира Булычева — в Москве. Бориса Стругацкого — в Ленинграде / Санкт-Петербурге. Виталия Бугрова, редактора «Уральского следопыта», сделавшего этот журнал главным маяком для советских фантастов, — в Свердловске. Писателя-фантаста Роберта Шекли — внезапно в Киеве.
В задушевных разговорах и жарких спорах Прашкевич нащупывал главное. После первого инфаркта, пережитого на Дальнем Востоке, на работе вулканолога пришлось поставить крест. Геннадий Мартович вернулся в Новосибирск, в 1971 году поступил редактором в Западно-Сибирское книжное издательство. Несмотря на давнюю любовь к жанру и знакомство с Иваном Ефремовым, всерьез к фантастике он обратился довольно поздно. В 1976 году в «Уральском следопыте» вышла повесть «Фальшивый подвиг» из цикла «Записки промышленного шпиона» — легкая, динамичная, хеллоубобистская. Так в СССР иронично называли произведения, действие которых происходило «на условном Западе», где авторы, разумеется, отродясь не бывали, а представление получили преимущественно по памфлетам из журнала «Крокодил» и другой подобной литературе: «Хеллоу, Боб! — «Хеллоу, Джек!»
Фото «Томский обзор»
Фото «Томский обзор»
«ДАВНО И ТВЕРДО ЗНАЮ: ВСЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО БУДУТ ПРОЩЕНЫ, ВСЕ НЕПРЕМЕННО СПАСУТСЯ»
Литературная карьера Прашкевича складывалась не без ухабов. В 1968 году в Южно-Сахалинске цензура «зарезала» его дебютную поэтическую книгу «Звездопад»: уж больно несвоевременные аллюзии позволял себе простодушный молодой автор. «Якобы в 968 году, ровно 1000 лет назад, наш (советский) князь Святослав застиг врасплох братские болгарские города, выжег мирный Сухиндол и все такое прочее, многих болгарок изнасиловал... Как мог наш князь (советский) вести себя подобным образом в братской (твою мать) стране?» Никак не мог: думать надо, что пишешь, товарищ поэт (твою мать)!
Через 15 лет, в 1983-м, со склада изъяли тираж сборника с повестью «Великий Краббен», выпущенного Западно-Сибирским книжным издательством, — все 30 тысяч экземпляров за исключением выкупленных авторами и книжными «жучками» (книжными спекулянтами, — прим. ред.). «В то время, когда в тюрьмах Египта, Уругвая, Чили, других стран томятся в мрачных застенках мужественные борцы за свободу угнетенных всего мира, кому писатель Прашкевич требует свободы?» — строго выговаривал анонимный рецензент Геннадию Мартовичу, неосмотрительно вложившему в уста одного из героев фразу «Свободу узникам Гименея!»
Прашкевич, впрочем, на гонителей зла не держит — по крайней мере, теперь, по прошествии десятилетий. Ключевой образ «Судовой роли» — ковчег. Кого возьмут на борт, кто заслуживает спасения, кто по-настоящему важен, а кем можно пренебречь? Вопросы, вопросы. В жизни Геннадия Мартовича перемешано многое: Иван Ефремов и Анна Ахматова, Виктор Астафьев и Андрей Вознесенский, Василий Головачев и Борис Штерн. Поэты и ученые, камчатские богодулы и американские фантасты, советские цензоры и советские же редакторы, виртуозно эту цензуру обходившие, образцовые графоманы и писатели с безупречным литературным вкусом — каждой твари по паре. Кто ценнее, кто внес больший вклад в формирование личности — не разобрать.
Потому и не автобиография, а роман — субъективный, эмоционально окрашенный взгляд изнутри. Бывает, случайная пятиминутная встреча с ничем не примечательным человеком оставляет воспоминание на всю жизнь, а опыт 10-летнего общения выветривается бесследно. Не предскажешь, как повернется. Без обид, так уж сложилось.
«Я многому научился у своих собеседников. Давно и твердо знаю: все обязательно будут прощены, все непременно спасутся», — подводит итог своей книги Геннадий Прашкевич.
Дальше заполнять судовую роль, составлять исчерпывающий список экипажа, добавлять пропущенные имена предстоит уже кому-то другому.
«Вся человеческая история — биографии. Так я думал. Биографии — людей известных и неизвестных. История — это прежде всего личности, что бы там ни утверждали общеизвестные учебники».
2335
12 Сентября 2024